Против КОБ ("Концепции Общественной Безопасности")
Добро пожаловать на новый форум, посвященный обсуждению современных лжеучений, ересей жидовствующих, и апологии Православия.
login.php profile.php?mode=register faq.php memberlist.php search.php index.php

Поиск в православном интернете: 
Список форумов Против КОБ ("Концепции Общественной Безопасности") » Полезное чтиво » Два доноса в 1831 году
Начать новую тему  Ответить на тему Предыдущая тема :: Следующая тема 
Два доноса в 1831 году
СообщениеДобавлено: Вс Авг 22, 2010 3:44 pm Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




Антикоб: Мне попались интересные материалы о масонстве в дореволюционных изданиях, в частности любопытный "донос" 1831 года, рассказывающий подробности деяний иллюминатов в России. Я решил распознать, привести в соответствие с правилами современной орфографии, и опубликовать его.



Журнал "Русская старина", т.96, декабрь 1898 (стр.517-538)

Два доноса в 1831 году.

I.

В 1830 году военный советник Яков Иванович де-Санглен спокойно доживал свой век в деревне в Клинском уезде[1]. Причисленный указом императора Александра от 23-го марта 1816 года к герольдии с жалованием по 4.000 руб. ассигн. в год, Санглен, по-видимому, никому более не был опасен. К тому же он и не искал случая выставить кого-либо в неблаговидном свете, пользуясь наступавшим новым царствованием, а знал он, конечно, многое больше и лучше, чем некоторым личностям могло казаться желательным. Но если Санглен безмолвствовал, то недоброжелатели его с своей стороны искали случая причинить ему неприятности и почему-то внезапно решились нарушить покой правителя канцелярии бывшего министерства полиции. В Москве начали вдруг распространяться на его счет разные неблаговидные слухи.

Тогда Санглен 10-го января 1831 года обратился к императору Николаю со следующим письмом:

«Всемилостивейший государь!

«Натиск времени, обстоятельств и дух современный возлагают ныне на каждого верноподданного священную обязанность не таить в душе своей ни единого скрытого слова, ни единой мысли, и изъяснением их перед престолом вашим предупреждать всякое желание откровенности, как пред престолом Бога!

«Не внемлите, великий государь, клевете, очернившей служение мое и характер; она несообразна ни с собственно моим желанием оставить службу, когда в 1816 году все поступило под начальство графа Аракчеева, ни с предложениями удержать меня в оной—ссылаясь на самого графа, ни с значительностью дел, кои сдал по высочайшему повелению господину начальнику главного штаба,—ни с указом императора, марта 23-го дня 1816 года, причислить меня к герольдии с произвождением жалования в год по четыре тысячи рублей. Перед августейшим лицом вашего императорского величества готов я, несомненными драгоценнейшими для меня документами, доказать истину слов моих и опровергнуть восставшие против меня злобу—за незапятнанную преданность, зависть—за доброжелательство императора и клевету—за презрение, оказываемое мною пороку. Государь! я вручаю участь мою в руцы вашего, свыше земного, величия. Справедливость ваша, государь, не отвергнет усердия верноподданного, готового доказать на опыте, что трудно превзойти в верности и преданности того, который ложью никогда не осквернял ни уст, ни пера, и который в полноте сердца есть и будет с глубочайшим благоговением, всемилостивейший государь, вашего императорского величества верноподданный Яков де-Санглен»[2].

Результатом этого письма было появление 27-го января у Санглена в деревне фельдъегерского корпуса поручика Виммера, получившего приказание препроводить его в Петербург в главный штаб к дежурному генералу Потапову; вместе с тем высочайше повелено было Санглену взять с собою все имеющиеся y него акты и документы, которые нужны для объяснения и доказательства того, что он желал объяснить государю.

По прибытии в Петербург, Санглен оставался некоторое время секретным гостем A. Н. Потапова.

Любопытное пребывание Санглена в главном штабе и сделанный ему допрос, вызванный всеподданнейшим письмом его от 10-го января, подробно изложены в записках, напечатанных в «Русской Старине» 1883 года. Припомним здесь, что император Николай приказал трем доверенным лицам: графу Чернышеву, графу Орлову и генерал-адъютанту Адлербергу рассмотреть акты и документы, находившиеся y Санглена.

Яков Иванович наотрез отказал им в этом и сказал:

— Доложите государю, что y меня их отнять можно только y мертвого. Я пребуду верен императору Александру, который запретил мне кому-либо показывать; и я приказание его исполню, хотя и улыбки от покойного императора получить более не могу. Царь—другое дело, от него ничего не должно быть скрыто.

Вследствие этого решительного заявления, доложенного государю, последовало повеление доставить бумаги в запечатанном виде в собственные руки его величества.

Санглен исполнил в точности высочайшую волю, приложив к бумагам объяснительное письмо, помеченное 4-го февраля 1831 г.[3]

«Всемилостивейший государь, писал Санглен, верноподданническое письмо мое из Москвы, писанное в убеждении, что удостоюсь счастья лично изложить пред вами то, чем был, чем есть и чем быть готов—успеха не имело. Сию минуту получил я от господина дежурного генерала высочайшее повеление представить все бумаги в запечатанном конверте к вашему императорскому величеству. Повинуясь священной воле вашей, повергаю оные к стопам моего монарха, но не могу, имея много врагов,—врагов истины святой,— утаить пред вашим величеством, что желал бы скрыть оные от зависти и злобы. Вам доверял я, в письме моем, по собственному добровольному побуждению, государь, участь мою. Вам, вашей справедливости единственно доверяю оную я теперь.

«Дерзаю, почитая то нужным, изложить краткое описание приложенных бумаг:

«Во втором отделении моего письма идет речь о службе и характере моем. Бумаги, сюда принадлежащие суть: сдача дел начальнику главного штаба, расписка о принятии оных в исправности князя Меншикова[4]; засим инструкция бывшего настоящего моего места—директора центральной канцелярии, все прочие мои должности были для сокрытия сей настоящей, которая разделялась на две части: 1-я, сокрытая от министра, принадлежала самому государю; 2-я—военного министра; сия инструкция в оригинале передана начальнику главного штаба.— Копия с последнего обо мне указа; все аттестаты по службе; краткое мое мнение о высшей полиции, коим государь велел мне руководствоваться; две бумаги, кои докажут попечение мое и в деревне о благе ближних; наконец, благодарность комитета на случай холеры.—Все сии бумаги свидетельствуют о моем служении и характере, а г. фельдъегерь, меня сюда привезший, может свидетельствовать о скорби, плаче моих людей и посторонних, видя меня отъезжающего с фельдъегерем неизвестно куда!

«В третьем отделении моего письма дерзнул я изъявить желание пред августейшим лицом монарха доказать правоту мою драгоценнейшими для меня документами. Это несколько записок императора, оставленные им y меня, за исключением тех, кои ему угодно было удержать—записок, драгоценных для меня, ибо доказывают отчасти те отношения, в которые императором поставлен был. Сюда принадлежит мнение мое о министерствах, сочиненное по воле императора, воспоследовавшей после продолжительного разговора о несвязности частей между собою сего огромного здания, в котором спокойно жить негде! Все заметки карандашом—рукою императора. Вследствие сего уничтожено только министерство полиции, а передача дел графу Аракчееву остановила прочие преднамерения императора, мне известные.

«1-е отделение—где речь идет о духе современном и заключение верноподданнического письма моего, содержит вкратце смысл: в нынешние времена каждый человек, не обольщенный самолюбием, но чувствуя себя по справедливости способным на истинную и верную службу, должен, хотя и отринут был бы, предложить себя, таланты свои, на пользу государя, отечества—и с откровенностью указать на то, что впоследствии времени вредным быть может.—И здесь я останавливаюсь! Государь! Есть предметы, кои суть нераздельная собственность царей; об них с другими говорить ни писать—не должно! Глубокомысленное взвешивание предметов, тайна и исполнение твердое суть единственные средства к достижению безопасности государя, государства,—кои нераздельны.

«Повергая, по воле вашей, все прилагаемое к стопам вашего императорского величества, скорбею, что бумаги сии, лишенные истолкования причин, производивших оные на свет,—мертвые буквы! Душа, жизнь их были суждения государя.

«Исполняя священную для меня волю вашего императорского величества, осмеливаюсь со слезами умолять вас, государь, приказать возвратить меня семейству, оставленному мною в горестнейших, об участи моей, страданиях. Добрый гражданин и верный сын отечества узнается лишь по тому, хороший ли он семьянин.

«С глубочайшим благоговением есмь и буду, всемилостивейший государь, вашего императорского величества верноподданный Яков Де-Санглен».

Через несколько дней Потапов получил записку от государя, в которой было сказано: «Пришлите мне вашего гостя сегодня, в семь часов вечера. За ним приедет фельдъегерь».

Это случилось 6-го или 7-го февраля 1831 года.

— Вы хотели меня видеть; вот—я, сказал император Николай стоявшему перед ним де-Санглену.

В записках, напечатанных «Русскою Стариною», Санглен передает кое-что о своем разговоре с государем, но, конечно, не все. Между прочим император Николай сказал своему собеседнику следующее:

— Я испытаю вашу откровенность; y меня есть донос на всю Россию князя Андрея Борисовича Голицына; он ужаснул меня. Нет пощады никому; по мнению его, я окружен изменниками, даже не пощажен князь Александр Николаевич Голицын, которого я люблю. Ему доверяю я жену, детей во время моих отъездов; enfin nous nous convenons, прибавил государь, и я должен в нем сомневаться. Вы были тогда сами действующим лицом, и об вас упомянуто. Вы можете мне объяснить все обстоятельства этого времени. Я вам отдам эти бумаги, объясните их и не затрудняйтесь моими заметками, сделанными карандашом[5]. Когда вы это окончите, пришлите мне все в запечатанном тремя печатями пакете.

Затем государь передал Санглену огромный фолиант и приказал завернуть в бумагу и запечатать тремя печатями:

— Я буду ожидать вашего ответа на эту громаду,—сказал император и в заключение беседы разрешил Санглену написать по почте семейству, что он был y государя, и что тот им доволен.

По возвращении к Потапову в главный штаб, Санглен тотчас же принялся за чтение данного ему фолианта и на каждый пункт писал свои опровержения. «Скажу вкратце, пишет Санглен в своих записках, донос был едва ли не на всех, окружавших покойного государя и оставшихся при Николае I. Все были объявлены иллюминатами: князь Александр Николаевич Голицын, Кочубей, Сперанский и прочие, сам император Александр, даже митрополит Филарет без малейших доказательств. Я все опровергал с надлежащими доводами и объявил доносителя фанатиком».

Вот все, что рассказывает Санглен об этом деле. Оно настолько любопытно и служит столь яркою характеристикою воззрений и чувств известной части русского общества того времени, что мы считаем не лишним войти в некоторые подробности о творении князя Андрея Борисовича Голицына[6].

II.

В рассматриваемом доносе является одна центральная фигура, Сперанский, около которого группируются прочие затронутые автором лица; они являются как бы марионетками пьесы, которою управляет главный злодей и изменник; весь донос состряпан ради бывшего государственного секретаря Александра I. Читая пасквиль князя Голицына, невольно поражаешься одним обстоятельством, до какой степени живуча была еще злоба против Сперанского, и как мало улеглись страсти, волновавшие некогда русское общество в эпоху, предшествовавшую нашествию Наполеона. Александровские вельможи ненавидели Сперанского, как поповича-выскочку за то, что он возвысился над всеми. Это чувство пустило такие глубокие корни, что в 1830 году ненависть и недоброжелательство к Сперанскому были так же сильны, как в 1812 году, когда над ним разразилась опала.

«Мне случилось несколько лет тому назад, писал М. П. Погодин в 1871 году,—провожать покойного Иннокентия из Москвы до Всесвятского. Впереди ехал в карете он с архимандритом донским Феофаном. За ним я в коляске с одним родовым князем. Мы разговорились о Сперанском. «Вот он!» сказал мой спутник, указывая на служку, трясшегося на запятках за архиерейской каретой. Надо было слышать, сколько заключалось злости и презрения в этом односложном восклицании: «вот он!»[7].

Погодин не называет фамилии этого родового князя, но легко возможно, что это был князь Андрей Борисович Голицын, автор доноса 1831 года![8]

Фолиант или громада, как назвал император Николай произведение князя Голицына, носило заглавие: «О иллюминатстве в 1831 году» и состояло из двух частей. В первой части автор излагал цель иллюминатства. Во второй части князь переходил к обзору существования иллюминатства в России; затем следовали: философский взгляд на Россию в 1831 году, политический взгляд на Россию в 1831 годy и обширные приложения: документы для подкрепления записки об иллюминатах[9].

В приложенном к сочинению князя А. Б. Голицына всеподданнейшем письме от 14-го января 1831 года автор пишет:

«Великий государь!

Я исполнил долг верноподданного, сложил с себя бремя тяжкое и, повергая весь труд мой, изложенный в скорости, к подножию престола вашего императорского величества, счастлив, если он удостоится глубокого внимания вашего; я готов дать всякое пояснение, в случае какой-нибудь неясности в моей записке.

«Всевышний, хранящий в длани своей сердце земных царей, расположит и ваше, государь! Он дал и мне недостойному узел столь важных событий, для представления вашему императорскому величеству.

«Развязка всего зависит от обстоятельства, столь ничтожного, что я стыжусь помыслить, чтобы все меры не были бы устроены свыше, невидимою благодатною рукою Всеведущего, для представления в ясность весь круг бедствия и спасения России.

«Повергнется рыдающий к стопам монарха, виновник столь великого государственного преступления.

«Припадут и соучастники его; вложенные к сему документы сделаются приступом ко всему делу. Но до того мгновения суть некоторые предварительные для полного успеха отношения, которые я желал бы удостоиться поставить в тайне на воззрение вашего императорского величества и повергнуть лично на благоуважение ваше наброшенный слегка взгляд, для розыгрыша столь чудесной драматической пьесы так искусно, что и самым жестоким либералам и самому Филиппу I[10] нечего будет говорить!

«Здесь ни капли не прольется крови человеческой, прольются в изобилии теплые и сладкие слезы и благодарность подданных ваших, которые вознесут к престолу Всевышнего молебствия свои за благодать иметь на престоле монарха - христианина, одаренного столь великою силою и глубокою премудростью. Августейший монарх, вашего императорского величества верноподданнейший князь Андрей Голицын, состоящий по кавалерии генерал-майор».

В приведенном здесь всеподданнейшем письме князь Голицын выражается довольно туманным образом и не называет Сперанского; между тем автор сочинения подразумевал его, когда говорил о рыдающем виновнике великого государственного преступления. В последующих своих письмах князь Голицын сбрасывает маску и прямо называет Сперанского, утверждая, что он все доказал: «historiquement, mathématiquement, logiquement et victorieusement».

Поставив себе целью открыть государю «весь ужасный, тайный, злоумышленный 25-ти-летний заговор против престола, самодержавия и славы России», князь Голицын писал императору Николаю 15-го января 1831 года: «Открыв по соизволению Божиему пред вашим императорским величеством настоящее начало хаосного состояния России, я объявляю главным виновником оного: члена Государственного Совета, действительного тайного советника Михайлу Михайлова Сперанского. Я призываю его на суд государя самодержавного Всероссийского перед августейшее лицо вашего императорского величества»[11].



[1] Я. И. де-Санглен скончался в 1864 г. в Москве и похоронен на лютеранском кладбище. Надгробная надпись на памятнике гласит следующее:
„Под сим камнем покоится тело военного советника и кавалера Якова Ивановича де-Санглен, скончавшегося 1864 года апреля 1-го дня на 94-м году добродетельной жизни.—Вечная память достойному".
Судя по этой надписи следовало бы заключить, что Санглен родился в 1771 году. Между тем оказывается, что отец Санглена женился в Москве лишь в 1775 году на девице de Brocas, и Яков Иванович родился в 1775 году; следовательно он умер на 88-м году от рождения.
Отец Якова Ивановича был французский дворянин и служил капитаном в mousquetaires du roi. Поссорившись с каким-то офицером знатного рода и убив его на дуэли, он принужден был покинуть Францию и отправился в Россию, причем переменил первоначальную свою фамилию de Saint-Glin на de Sanglin.

[2] Письмо это было напечатано в „Русской Старине" 1883 года в записках Я. И. де-Санглена, но по неисправному списку; между прочим оно было отнесено к 6-му января 1831 года, тогда как на подлиннике написано: „Москва. Генваря 10-го дня 1831 года".

[3] Письмо от 4-го февраля 1831 года, напечатанное в „Русской Старине" 1883 года в записках Санглена (т. 37-й, стр. 566), воспроизведено по неверному списку, подобно вышеприведенному письму от 10-го января 1831 года.

[4] Флигель-адьютант полковник князь Александр Сергеевич Меншиков занимал в то время место директора канцелярии начальника главного штаба, он принял от Санглена 143 дела 15-го марта 1816 года.

[5] Приведем здесь некоторые из отметок императора Николая на доносе князя Голицына по поводу клевет, возводимых им на разных лиц:
„Корф слыл всегда отличным чиновником и я им весьма доволен; ныне он поступает в комитет министров".
„Арсеньева я знаю давно и всегда был им совершенно доволен;— Герман, кроме женских институтов, сколько знаю, нигде не употреблен".
„Булгарина и в лицо не знаю и никогда ему не доверял".
„Где доказательства и на чем буду основывать свои действия, если мне согласиться приступить к каким-либо мерам осторожности".
„Если мне князь Голицын не верит, так и мне дозволено ему не верить!"
„Князь Грузинский бесчестный человек, и если y князя Голицына на все подобные свидетели, то не высокое о себе дает мнение".
„Князь Голицын забыл видно, что Магницкий под судом".
„Князь Голицын может на себя брать что хочет, за себя и отвечает, но если ссылаться будет на других, то не уйдет от очной ставки, ибо здесь совершенная клевета и подлая, давно мне известная интрига, в которую его ввели, выставляя его на жертву, чтоб самим остаться сзади".
Затем в разных местах доноса часто встречаются такого рода пометы:
„Требую доказательств". „Где доказательство". „Совершенно наглая ложь: я требую доказательств".

[6] До поступления бумаг князя Голицына к Санглену, донос рассматривали уже, по высочайшему повелению, граф Чернышев и граф Орлов. Во всеподданнейшей записке, от 15-го января 1831 года, собственноручно написанной графом Чернышевым, читаем:
„Мы имеем счастье, согласно желанию князя А. Голицына, представить y сего, в особо запечатанном им самим пакете, все бумаги и показания его насчет известного вашему величеству дела. Причем мы священною обязанностью поставляем довести, что на все наши расспросы князь Голицын ничего не мог вам представить положительного относительно обвинения поименованных им лиц, кроме того, что ваше величество изволили найти во всеподданнейшем письме его и прочих бумагах.
„При сем осмеливаемся представить, что следуя наставлению, данному вам вашим величеством об отобрании y князя Голицына самым тайным образом всего того, что он имел открыть по означенному предмету, мы в необходимости нашлись ограничиться терпеливым выслушанием его объяснения и старанием, сколь сие зависело от нас, направлением письменного его изложения более понятным и менее сбивчивым, в чем однако же мы совершенно успеть не могли.
„Мы утвердительно сказать можем, что князь Голицын прямых сношений ни прежде, ни теперь с г. Сангленом не имел; какая же побудительная причина могла сего последнего заставить написать свое всеподданнейшее письмо от 10-го января, граф Чернышев будет иметь счастье объяснить завтрашнего числа при докладе.
„В заключение долгом полагаем донести, что окончательные объяснения князя Голицына, от которых, по словам его, мы ожидали больших открытий и доказательств, не соответствовали нашему ожиданию, и, ни мало не сомневаясь в добрых его намерениях, должны признаться, что способы его собственных понятий, со всем его рвением, не могут, без помощи других, обнять и раскрыть столь обширное и по существу своему великое дело, каково существование и продолжение в России зловредных действий иллюминатской секты". Граф А. Чернышев. Граф А. Орлов.

[7] М. П. Погодин: Сперанский, „Русский Архив" 1871 года, стр. 1133.

[8] По некоторым сведениям князь Андрей Борисович Голицын скончался в 1871 году, по другим в 1861 году (род. в 1790 году).

[9] Они заключались в следующем:
1) Выписка из книг некоторых правил Вейсгауптова учения.
2) Выписка из уроков профессора Арсеньева.
3) Выписка из уроков профессора Германа.
4) О праве естественном—Куницына.
5) Проповедь Филарета.
6) О философия Шеллингова.
7) Выписки из учения профессора Германа с опровержением.
8) Копия с оригинальных донесений попечителя Рунича.
9) Устав об иллюминатах в выписках.
Одно приведенное нами оглавление приложений к труду князя А. Б. Голицына дает понятие о характере и направлении сочинения, представляющего собою плод болезненной фантазии автора.

[10] Король французов Людовик-Филипп (Louis Philippe), воцарившийся после июльских дней 1830 года.

[11] Графу Кочубею тоже плохо пришлось в доносе князя Голицына хотя в меньшей мере, чем Сперанскому. Вот, что Голицын пишет о графе Кочубее в особой записке от 15-го января 1831 года:
„Хотя имею самые большие подозрения на благонамеренность графа Виктора Павловича Кочубея, я сознаюсь, что не имею прямых способов оные доказать; но полагаю, что настоящая цель иллюминатов не могла быть ему известна; какое бы утешение мог иметь отец семейства многочисленного приводить отечество свое в совершенно разорительное состояние, и потому заключаю, что иллюминаты открыли ему только первую цель—конституционную, к которой он содействует с давних времен; но обязан во долгу верноподданного здесь объявить: а) что в 1826 году граф Аракчеев мне сказал, что он имеет сильные доказательства против графа Кочубея, и что государь увидит когда-нибудь каков он. b) Когда Гежелинского в первый раз посадили на гауптвахту, то он сказал: если я буду в крепости, то и потащу туда повыше себя (слыхано мною у Корсаковой).
„Прочих самых главных содействующих лиц Сперанскому полагаю утвердительно—Фесслера, Балугианского, прилагающие в сильном содействии; Мейсндорф, Корф, профессор Герман, другой мне неизвестный старик профессор Шилинг, Ореус, генерал Линден, a всю цепь держит и самое важное по своему посту лицо—фон-Фок.
„Сознание Сперанского всех обнаружит и всех спасет".

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Вс Авг 22, 2010 3:46 pm Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




За этим следуют обвинительные статьи числом двадцать четыре. Выпишем из них некоторые наиболее любопытные пункты.

«В 1808 году, во время Эрфуртского конгресса, он, Сперанский, был принят в высокую степень иллюминатства, сделан провинциальным начальником и дан ему был в подмогу от главы ордена Вейсгаупта иллюминат Фесслер, из расстриженных католических монахов, изгнанных из Пруссии за свое превратное учение, и сей Фесслер и поднесь продолжает тайные совещания.

«Цель иллюминатства во всей подробности изложена пред вашим императорским величеством в подлинных бумагах и актах Вейсгаупта; она ведет к мечтательному водворению всеобщей морали, долженствующей все заменить y человека и приводить чрез постепенные революции все государства в разрушение, и обещает человеку какое-то патриархальное состояние, для достижения коего должны исчезнуть все цари земные и народы! Для приведения столь благой цели в России, Сперанский устремляется двадцать лет и получил звание регента (что цель сия истинно такая, все действия к тому постепенно, скрытно устроены и нечувствительны,—подтвердить готовы Магницкий, Санглен, князь Грузинский и я нижеподписавшийся).

«Когда в 1811 году дядя мой, князь Грузинский, при разговоре... советовал Сперанскому постараться о сближении монарха с августейшею супругою, Сперанский отвечал «...пора нам сделаться русскими», на что дядя мой отвечал, «что же, не тебя ли уже в цари русские», а он как будто в шутку прибавил, «а хотя бы и меня, не меня одного и вас; мало ли людей русских кроме немцев», намекая тем на республиканское правление. Сие с самым, может быть, малейшим изменением одного или другого незначительного слова подтвердит присягою на Евангелии князь Григорий Грузинский.

«Таковая неблагонамеренность, в других только выражениях, была доведена до сведения Александра Павловича в Твери чрез великую княгиню Екатерину Павловну и сделалась одною из главных причин удаления Сперанского (что им самим сказано князю Грузинскому в Нижнем Новгороде, сие подтвердится его светлостью).

«Магницкий свидетельствует о словах ласкательных Вейсгаупта к нему, Сперанскому, поручая ему великий труд: искоренять в России предрассудки, в числе коих поставлены греко-российская церковь, обязанности к законному престолу и к отечеству (подтвердится князем Грузинским, Магницким и Сангленом).

«Покушение Сперанского, согласно с наставлениями Вейсгаупта. который говорит, что высокой его цели препятствуют цaри, попы и дворянство,—на унижение сего сословия. присоединив к оному множество людей, напитанных в университетах правилами Вейсгаупта и способных ему к достижению цели, доказывается указом 1809 года, дающим такие значительные преимущества самому превратному учению.

«Покровительство, оказанное иллюминату Фесслеру Сперанским, и успешное домогательство определить его в профессоры богословия и философии без экзамена в Невскую лавру, откуда он был вскоре отрешен, свидетельствует его неблагонамеренность и покушение на основание веры, согласно с правилами Вейсгаупта, повелевающего определять своих адептов в семинарии, ибо без священников нельзя добраться до народа. Превратность же и опасность лекций Фесслера, преподающего электическую и Спинозову и Платонову философию, доказывается конспектом Фесслера и протестом преосвященного Феофилакта Рязанского.

«Участие Фесслера и влияние его на все законодательство наше согласно также с правилами Вейсгаупта, a что сии совещания делались в присутствии графа Кочубея, Сперанского, Тургенева, Балугианского и других подтвердит Санглен, который подслушивал все по высочайшему повелению, и Магницкий.

«Когда Фесслер выехал из С.-Петербурга в Саратовскую губернию в деревню зятя Сперанского Злобина, в Вольском уезде, все проекты новых постановлений в течение нескольких лет посылались на рассмотрение его, Сперанским, и ничего не делалось без его, Фесслера, совета (сие подтвердит Магницкий, Санглен и князь Грузинский из слов самого Сперанского).

«Злоумышленная цель Сперанского разорить финансную систему России обнаруживается из манифеста, им писанного об ассигнациях, и вообще явно везде согласно с правилами Вейсгаупта, где он положил свою руку (Магницкий свидетельствует сие злоумышление и тогда работал с ним вместе).

«Продолжение вредного влияния Сперанского на все учреждения доказывается тем, что он жил в Новгородской губернии, близ большой Московской дороги, так, чтобы все нужные ему значительные лица могли бы с ним совещаться неприметным образом, ибо весь разрушительный план на Россию, согласно с уставом, вашему императорскому величеству мною представленным, должен был приведенным быть в действие тихо, неприметно, без огласки, и связывать нечувствительно руки царям и народaм.

«Обнаруживается злонамерение в форме состава комитета гг. министров и производстве дел, что доказывает Магницкий (как сотрудник).

«Государственный Совет и весь бумажный ход государственного правления, злоумышленно устроенного, обнаруживает одинакую цель законодателя, доказывается показанием сотрудника единодушного (тогда) Магницкого.

«Соучастие во многом статс-секретаря Балугианского, a особенно в основании иллюминатского учения доказывается Магницким и Сангленом».

В заключение придуманных им обвинительных пунктов князь Голицын пишет:

«Благодать Божия, охраняющая престол Великороссийский, веру греко-российскую и Россию, приклонит повинную голову грешника к стопам вашего императорского величества, если дух лести не обуял совершенно его сердцем. Но если же окажется с его стороны упорство в сознании, то я прошу всеподданнейше ваше императорское величество допустить до очистительной присяги меня и других, которые от оной не откажутся для обличения коварства источника гибели отечества, в первом случае принять всемилостивейше кающего грешника, a во-втором—предать всей строгости законам».

Но князь Голицын не удовольствовался всеми приведенными нами гнусными наветами на Сперанского; его ненависть и злоба разыгрались наконец до того, что в письме к графу Чернышеву от 21-го января 1831 года он для великого государственного преступника придумал даже особое наказание, о котором нельзя прочесть без омерзения.

«Преступление Сперанского, писал князь Голицын, столь чудовищно, что нельзя колебаться в выборе оружия против него—или четвертовать его—или, оружие посмеяния, изводить его каждый день издевательством, осмеивать в течение всей его остальной жизни. Недавно мне пришла в голову мысль, которая, может быть, покажется забавной. Он метил на патриархальное царствование, на высокий пост, на полную независимость. Все это может быть предоставлено ему. В Москве имеется вакантное место, которое одно лишь совершенно независимо. Это—место «пономаря патриархической колокольни Ивана Великого». Его костюм по положению красный; он очутился бы «в первобытном состоянии» и на посту, где каждый день подвергался бы издевательствам всей черни. Месть была бы извинительна[12]».

He менее назидательно и следующее рассуждение в том же письме: «Пусть Сперанский пойдет по стопам своего отца, который был духовником, пусть он исповедуется: это все, чего мы требуем от него».[13] Князь Голицын желал принять на себя эту роль духовника Сперанского, сказав ему: «у вас нет другого выбора — полное признание, или берегитесь (аvеu sans restriction ou gare à vous)», будучи уверен, что ему удастся убедить грешника. В противном случае князь соглашался быть разжалованным в солдаты, a сына отдать в школу кантонистов!!!

9-го февраля 1831 года Санглен представил императору Николаю записку, заключающую в себе разбор доноса князя Голицына[14]. Содержание этой записки было следующее:

«Я читал с достодолжною примечательностью бумаги князя А. Б. Голицына. Прежде нежели перейти к постепенному разбору оных, необходимым почитаю кинуть общий взор на сию chambre obscure, где каждый, все и всякая проходит мимо очей, как тень гигантская. Кажется, что князь Голицын, увлеченный фанатизмом веков прошедших, пристрастием, может быть, ненавистью к некоторым лицам, перешагнул за закон нравственности, который позволяет разбирать деяния людей, a не намерения, от нас, человеков, сокрытые, известные одному Богу сердцеведцу. В запальчивости своей забывает он все приличия, ссылается даже на людей, которых едва в лицо знает, никогда с ними не говаривал, a правила их еще менее ему известны, как, например, я. И наконец князь Голицын, думая видеть упущения по некоторым частям государственного управления, искал причину, корень оных, и, узнав от людей, которые в свое время то знать долженствовали, кое-что об иллюминатстве, подвел все под сию единицу. Обманщик, обманутый, все, без разбору, по его мнению, вредный иллюминат. Co всем тем нельзя не отдать справедливость, что фанатическое усердие водило пером его, и что среди произведений испуганного его иллюминатством воображения—грядет что-то, как будто основное, ему темно понятное, похожее на карательную немезиду, угрожающую в будущем каким-то бедствием, и что кое-где в развалинах протекшего он ударяет на истину.

«Первая значительная бумага есть письмо на высочайшее имя от 15-го января 1831 года.

«Я Вейсгаупта не иначе читал, как отрывками, но никак утверждать не могу и не готов, чтобы Сперанский получил звание регента, даже принят ли он в иллюминаты, ибо сего доказать не могу. Слышал от многих, сам подозревал, но это ничего. Доказательств не имею, следовательно, не знаю. Надобно, кажется, быть самому иллюминату, чтобы это знать наверное, a я не иллюминат.

«Чтобы тайну эту узнать[15], должно было бы слышать оную из уст Магницкого или Сперанского, a я увидел их в первый раз, когда отправлял их из Петербурга. Следовательно, никак подтвердить не могу, ибо о поручении Вейсгаупта Сперанскому не только не знаю, но и знать не могу.

«О влиянии Фесслера на законодательство решительно не знаю. Относительно до второго пункта[16]: смею ли спросить, почему полагают, будто я способен на такую подлость—сидеть под столом и подслушивать, когда осмеливаются подобное низкое повеление вложить в уста императора Александра? Отвергаю совершенно столь наглую и дерзкую клевету и готов подтвердить присягой, для меня делом не шуточным, истину слов моих.

«О выезде Фесслера в Саратов я знал и знаю; но чтобы Сперанский все проекты новых постановлений посылал к Фесслеру и в течение нескольких лет — не знаю. Сомневаюсь, однако ж; кажется, не ускользнуло бы это!

«Я Балугианского не знаю; следовательно, от кого я это слышать бы мог?[17] От услужливо повирающей публики, шпионов? Я без доказательств ничего не приемлю и ничего не говорю.

«Вот все, что до меня в сем письме относится, и я отвечал по совести, чести и справедливости, как перед Богом сердцеведцем, карающим рано или поздно всякую неправду.

«Следует толстая тетрадь под заглавием о Иллюминатстве в 1831 году. Тотчас на первом листе какого-то рода введения или вступления князь Голицын говорит: «Я просил во всеподданнейшем после письме государя императора допустить меня до открытия величайшего заговора иллюминатов в России против христианской веры, против самодержавия и против народа русского».

«Кажется, очень определительно, но нигде не доказывается во всем сем вступлении, чтобы иллюминаты существовали ныне в 1831 году в России, что, однако ж, в заглавии обещано. Восклицания: «хотят исказить греко-российскую веру, заводить ереси, убивать в сердцах русских всякую любовь к отечеству, лишать народы своей национальности, нравов, здоровья (??), обычаев и проч. и проч.—должны еще доказаны быть; но где же это делается в России, и в 1831 году, и с помощью иллюминатов? и когда это делалось? Если я скажу, что великий Петр помощью иллюминатов делал в России все полезные перемены, которые в его время столько же имели противников, как и в нынешнее, мне на слово не поверят, потребуют доказательств— и справедливо!

В 1-м отделении[18] излагается сперва Вейсгаупта система, устав, Codex.—Это родилось в Германии, но не доказывается, чтобы то же введено было и в России, равно и не отрицается, как равно и не доказывается, чтобы не было иллюминатства, потому что Сперанский сказал пять лет назад, Вейсгаупт давно умер; система его осталась. После чего опять идет речь о Вейсгаупте, где, однако ж, много и натяжки; будем справедливы и против врагов! Я Вейсгаупта мало читал, не могу судить, верен ли перевод; а сумасшедшего сего определение морали: «мораль есть искусство, научающее людей выйти из малолетства, вырваться из-под опеки, вступить в мужалый возраст и обходиться без царей»—я совсем не знал; но все нет доказательства, чтобы сия гнусная мораль была введена в России! «Россия атакуется с трех сторон, разрушение ее поручено трем пропагандам: Саксонской (главной), Гамбургской и Парижской»—ничем и нигде не доказано; равно как на стр. 5-й о начальниках департамента и на стр. 6-й о Собственной канцелярии Его Величества. Я Сперанского, как уже сказал, видел редко,—один раз; никто, может быть, столь много не писал против его учреждений, как я; но я имел в виду сочинения, а не сочинителя. Может быть, в Собственной канцелярии невинно имел врагов. Но Боже избави меня что-либо взвесть на них без доказательства, a их не имею. Странно, князь Голицын, не дав никаких доказательств ни о доносимых им людях, ни об иллюминатстве, заключает сие 1-е отделение или часть словами: «Я изложил, кажется, довольно убедительно существование иллюминатства, которое нельзя оспорить».

«2-я часть, как-будто доказательная, начинается систематически. Иллюминатство существует в России: 1) в учении; 2) в новых учреждениях церкви; 3) во всех учреждениях государства.

«Большая часть сей статьи относится к временам позже 1816 года, время, в которое я удалился в деревню; я ничего не могу сказать о предметах и лицах, здесь названных, ибо формально ничего нового не знаю. Но сомневаюсь, князь ли Голицын писал сию бумагу? Это более похоже на Магницкого, который Голицына, кажется, пустил как воина в авангард. Я не утверждаю, но весьма вероятно после шума, наделанного Магницким по ученой части, по возвращении из ссылки и отступления от Сперанского. Скажут, Голицын писал здесь; материалы должны быть заготовлены прежде; такие бумаги не так скоро пишутся. Все, что сказано в сей 2-й части о лицах, которых не знаю, дышет жестоким фанатизмом, который обращается не на предметы, a на лица!

«Следует статья об учреждении духовного правления.

«Я об этой статье мало сказать имею; повествование о Фесслере и ход дел довольно кажется мне справедлив; но кто мог князю Голицыну это так подробно сообщить, как не Магницкий? И подозрение мое усиливается, что едва ли статья я сия не его.

«Ограничусь оговорить одно место в сей статье. На обороте стр. 19-й и далее князь Голицын говорит: «Я замечал сколько раз в его величестве наклонность к всеобщей религии, которая его поставляла в некоторое недоверие к греко-российской церкви. Изданием периодического «Сионского Вестника» и учением Фесслера государь думал посеять настоящий христианский дух, вывести нечувствительно из спасительных форм нашей церкви внутреннее христианство и быть орудием всех церквей. Я почувствовал, что силы мои недостаточны были для убеждения государя, поехал в Москву, жил целую неделю в Юрьевском монастыре; тут я открыл все богомерзкое учение Фотию, дал ему много документов в руки, потом наслал на него Магницкого еще с новыми доказательствами, и Фотий начал действовать чрез графа Аракчеева». Неосторожно, самолюбиво и несправедливо. Определительно сказать могу, что государь со всем жаром души пламенной желал добра, истинного просвещения своему народу: и где же они, коли не в соединении религии с моралью, ибо по законам предвечной истины ни та, ни другая отдельно существовать не могут. Я ни к какой секте не принадлежу,—я чтитель Евангелия— это божественное соединение религии с моралью. Государь ни спасительных форм церкви нарушить, ни сам быть орудием не хотел, a соединения всех церквей желал, поелику о том молится ежедневно церковь наша. Желал внутреннего христианства своему народу, ибо внутреннее, a не наружное решает о достоинстве истинного христианина. Где же то богомерзкое учение, которое князь Голицын открыл Фотию, наслал Магницкого и проч.? Князь Голицын не всегда взвешивает слова свои.

«Из всего этого кажется мне, что нелепость сменяется другой нелепостью, как будто нарочно, чтобы страхом иллюминатизма привесть все в сомнение, всех людей подвергнуть подозрению, a себя и своих выставить единственно защитниками веры, государя и отечества.



[12] „Le forfait de Spéransky à mes yeux, est tellement énorme qu'il n'y a pas deux armes à employer contre lui - ou à l'écarteler - ou l'arme du ridi­cule, l'assomer tous les jours de risées, le bafouer tout le reste de sa vie. Il m'est venu dernièrement une idée qui peut-être paraîtrait drôle. Il visa au règne patriarchal à un poste élevé et à une indépendance totale. Tout cela peut lui être accordé. Il y a une place vacante à Moscou, qui est la seule indépen­dante entièrement. C'est celle de пономарь патриархической колокольни Ивана Великого. Son costume est rouge de rigueur—il se retrouverait в первобытном состоянии et à un poste ou chaque jour il serait livré aux risées de toute la populace. La vengeance serait excusable".

[13] „Que Spéransky imite son père, qui était confesseur, qu'il se confesse, c'est tout ce que nous lui demandons".

[14] В помещенных в „Русской Старине" записках Санглена разбор доноса князя Голицына не был помещен, за исключением немногих строк, напечатанных в подстрочном примечании, к тому же, в искаженном виде.

[15] Князь Голицын писал, что Санглен может подтвердить поручение, данное Вейсгауптом Сперанскому: искоренить в России предрассудки.

[16] Князь Голицын утверждал, что Санглен по высочайшему повелению подслушал совещание между графом Кочубеем, Сперанским, Тypгeневым, Балугианским и другими лицами.

[17] Князь Голицын утверждал, что Санглен докажет соучастие Балугианского в основании иллюминатского учения.

[18] Заметим здесь, что князь Голицын называет отделы своего доноса частями, a Санглен в делаемом разборе— отделениями.

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Вс Авг 22, 2010 3:50 pm Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




«О раскольнических сектах. Прохожу мимо—опять изветы, доносы, о которых ничего не слыхал, живучи в деревне! Малому верю, ибо лицеприятелей много. Сверх того, все уставы Вейсгаупта, a не доказывает ясно, чтобы точно оным следовали те, коих имена представлены.

«Философский взгляд на Россию в 1831 году. Писано без философии; опять Вейсгаупт; те же восклицания, изветы—и вдруг, на стр. 39: «Иллюминаты дрожат пред государем императором». Коли дрожат, так уже безвредны и иллюминатства в 1831 году нет: «Я не говорю: все пропало и нечего делать, напротив того—все спасено, познайте только гнездо, где кроется опасность». На это гнездо, надобно было указать с ясными доказательствами, а не наводить подозрения, не смешивать протекшего с 1831 годом, в котором нигде на иллюминатство не показано. Оно дрожит, сказано выше, и, следовательно, все противоречия.

«Политический взгляд на Россию в 1831 году. Политики нет. Рассказы есть. Экспедиция в Китай иллюминатства. Наблюдение магнитной стрелки, тоже—это везде только отыскивать иллюминатство без малейших даже правдоподобных доказательств. Потом: «что не одолеет царь русский с народом русским, ко мне дети мои, наши!» вот волшебные слова! «и двинется пол света!» Это истина святая, которую я кровию своею запечатлеть готов; так где же опасность, где зловредное иллюминатство в 1831 году? Все эти противоречия, лицеприятия заставляют меня думать, что князь Голицын только фанатик, состоящий под влиянием Магницкого, которого наслал на Фотия, и который стремится только всплыть на поверхность производств, наград и проч. He государь, не отечество в виду, а собственная личная польза. Общественная— никакого лицеприятия не имеет, говорит о делах ясно, с доказательствами, опирается на самой себе, на истине, в лицах нужды не имеет, а свидетели—Бог, совесть и честь!

«Документы для подкрепления записки об иллюминатах. № 1. Выписка из книг Вейсгаупта. Интересна, но не идет к делу, ибо не доказано, руководились ли ею в России. № 2. Выписка из уроков профессора Арсеньева. № 3. Выписка из уроков профессора Германа. № 5. Проповедь Филарета.—Какая есть лекция, какое сочинение в мире, которая в выписках умышленных, с упущением из виду целого, с толкованием частным, с прибавкою слов, как в проповеди митрополита Филарета, не могли бы быть искажены, представлены в преступном виде и не приведены под иллюминатство? Едва св. Августин, Босюет, наш Платон избегнули бы подобного же нарекания. № 6. Замечания на лекция профессора Давыдова. Кажется, уже правительством исследовано. № 7. Выписка из лекции о статистике,—с примечаниями, не всегда человеколюбивыми.

№№ 4 и 8—две официальные бумаги в копии. № 4—мнение главного училищ правления члена Рунича и № 8—копия с представления исправляющего должность попечителя С.-Петербургского округа и проч. Как они сюда попали? Чтоб ими подкрепить выписки? или хотели тут кого, например, министра, задеть? Дурно. Долг честного человека идти прямо; есть доказательства—снимай маску с кого следует, a нет — молчи!

«Извлечение из книги «истинный иллюминат». Это извлечение коли верное, так и сказать нечего.

«Выписка сделанным отметкам на записке о иллюминaтстве, с объяснениями князя Голицына.

«На вопрос: «что Вейсгаупту повелено было Наполеоном обратить свое внимание на статс-секретаря Сперанского», князь Голицын объясняет: Все это подтвердит князь Грузинский, Магницкий и Санглен, который все знает и получает от казны 6,000 руб. за молчание. Нет ни единого слова правды. Во-первых, я всего знать никак не могу, a уже, что ловелено Наполеоном Вейсгаупту не только не знаю, но и не понимаю, каким бы образом знать мог. Во-вторых, пенсии не получаю, числясь в герольдии с жалованьем по 4,000 руб. в год. В-третьих, если за молчание про дела Сперанского, так за что ж казне, a не самому Сперанскому платить?

«Путаница видна во всех ответах.

«Заключение. Начинается неправдой: обнаружив все действия иллюминатов в России. Решительно нигде, a подозрений навлечено пропасть. Предложение мое, кажется, оправдывается: Магницкий может совершенно настроить, a именно, выказать всем и какими лицами ввелось и поддерживается иллюминатство в России. Пусть он и возмет на себя этот труд, a я, истинно, не знаю!

«Дополнительная записка, которая ничего не дополняет желаемого, a разве—умножает число подозрений на разные лица. Здесь обнаруживает князь Голицын желание, чтобы его показания, и недостаточные к убеждению, были приняты в виде гипотез или предположений. Я согласен, коли и лица, им названные, приняты будут в виде гипотез или предположений.

«Дополнение к поданной записке. В оной князь Голицын признается, что имеет подозрения без малейших доказательств и именует лица, забывая, что и прежние без малейших доказательств.

«Верноподданническое мое мнение. Во всех бумагах князя Голицына поименованных лиц много, доносов пропасть, лжи несчетно и едва ли можно доселе что-либо принять в доказательство. He менее того есть иные места, которых прямо клеветой назвать не смею, а за истину принять то же не могу—ясных доказательств нет! Нет даже того теплого отголоска, который встречаем в самых простых изложениях, в коих истина немедленно в душе отзывается истиной! В заносчивости своей, увлеченный фанатизмом, худо понятым усердием, не щадит он ничего, никого, ни даже самого себя. Это страшный суд; явитесь живые и мертвые! Давнопротекшее сливается с настоящим, a настоящее теряется в давнопрошедшем. Среди сего смешения, хаоса, князь Голицын, как утопающий, ухватывается за соломинки; ссылается на Магницкого—это в порядке; на дядю, князя Грузинского—и это дело; наконец, на меня, которого совсем не знает— это уже не дельно! Мне кажется, что вся эта громада рассказов есть ни что иное, как собрание тех времен толков, зависти, злобы, клеветы и безрассудства, приведенные здесь в систему иллюминатства. Чтобы подозрения вообще обратить в убеждение, нужны несомнительные доказательства.

«С другой стороны, трудно предположить, чтобы все сии бумаги были писаны без причины, чтобы в них чего-либо не крылось. Но, что такое? На что поставлен я, которого не знает? He думает ли, что я, недовольный, желаю всплыть на вершину почестей и обрадуюсь сему случаю, буду свидетельствовать за них? Все это, по моему мнению, раскрыть нужно и приступить к действию. Дерзаю повергнуть здесь план мой.

«Нужно избрать человека одного, без письмоводителя, писаря, облеченного монаршею доверенностью. Он должен стараться получить письменные отзывы от тех, кои в сих бумагах оклеветаны, и коих честь требует, чтоб они, оправдаясь, сокрушили клевету. Когда ответы собраны будуть, представить оные его императорскому величеству и сим покончить первое отделение сего действия.

«Во втором отделении надобно то же сделать с Магницким, князем Грузинским, Руничем, Шервудом-Верным, Хотяинцевой и кто окажется принадлежащим к тем лицам, на коих ссылается князь Голицын.

«Если то императору угодно, по возвращении моем в Москву, я могу по давнишнему знакомству с князем Грузинским получить многое для развязки сего дела. Он меня уважает и боится.

«В третье отделение поступил бы один князь А. Б. Голицын.

«Когда все сии сведения собраны будут, сделать им свод из показаний той, другой и третьей стороны. Здесь может открыться неожиданное: во-первых, относительно до лиц второклассных и ниже. Во-вторых, Магницкий и князь Грузинский не принадлежат ли сами к какой-либо секте, вместе с князем Голицыным. He принадлежат ли они к фанатической секте Якова Бема, родившегося в 1579 году;—из сей секты породилось впоследствии иллюминатство. У нас много приверженцев Якова Бема, и часто не любят они иллюминатов; один из величайших фанатиков Бемевой секты был Кульман, сожженный в Москве в 1684 году. Лабзин, Ленивцев—здесь, Поздеев—в Москве, все чтители были Якова Бема и много есть и теперь. Его важнейшие творения: «De la vie intellectuelle», «Du Mystère céleste et terrestre», «L'Aurore naissante, la triple vie» etc. etc. Хотя это просто фанатическая секта визионеров, однако ж, лучше знать их, дабы не дать перехода в иллюминатство, ибо демаркационную линию соблюдать трудно.

«Повергаю все на благоусмотрение моего императора со всеподданническою преданностью. Яков де-Санглен».

III.

Император Николай остался вполне доволен объяснениями Санглена, сказав, что у него лица в стороне, и все доказывается и опровергается самими происшествиями и духом того времени.

Государь повелел, чтобы к отправлению Санглена к его семейству, «буде пожелает оставить Петербург», не было делаемо препятствия. Кроме того, император Николай, 12-го февраля, пожаловал Санглену бриллиантовый перстень в две тысячи рублей и велел выдать 3.000 руб. ассигнациями на путевые издержки.

Козни князя Голицына не обошлись ему даром. 21-го января 1831 года Голицыну была объявлена высочайшая воля, чтобы он отправился в Кексгольм[19].

Когда князь Голицын покинул Кексгольм, нам не удалось установить в точности: кажется, это случилось тотчас после прочтения государем записки Санглена[20].

Где проживал затем князь Голицын—не знаем; но, вероятно, этот неисправимый фанатик продолжал утруждать государя своими доносами, потому что в 1835 году отставной уже генерал-майор князь Андрей Голицын за наклонность к вздорным доносам подвергся со стороны III-го отделения внушению воздерживаться от подобных писаний, с обязательством жить безвыездно в своем имении, где за ним учреждено было наблюдение со стороны местной полиции. В 1836 году князю Голицыну дозволено было жить где пожелает, кроме столиц. Когда же в 1844 году князь Голицын просил снять с него это запрещение, император Николай положил по этому поводу, 1-го ноября, следующую резолюцию: «В Москву, но отнюдь не сюда, ибо я не раз был им обманут».

В доносе 1831 года князь Голицын постоянно ссылался на Магницкого, проживавшего тогда в Ревеле, выставляя его везде, по выражению Санглена, «как воина в авангард». Вследствие этого император Николай потребовал от Магницкого объяснения по поводу иллюминатов и тот не замедлил представить государю обширную записку под заглавием:

«Обличение всемирного заговора против алтарей и тронов, публичными событиями и юридическими актами».—«О водворении иллюминатства под разными видами в России».

Долго искали мы в разных архивах следов этого творения Магницкого, но тщетно. Наконец нам удалось найти эту записку в частном собрании рукописей, с которою и познакомим читателей «Русской Старины». Записка Магницкого служит необходимым дополнением и пояснением доноса его несравненно менее даровитого сотрудника, князя Голицына.

Н. Шильдер.



[19] В письме к генерал-адьютанту Потапову от 28-го января 1831 г. князь Голицын жалуется на стеснения, причененные ему плац-майором:
„іl avait imaginé le premier soir de me faire escorter même an lieu d'aisance par deux sentinelles avec fusils".
7-го февраля князь Голицын писал графу Чернышеву:
„Je n'ai pas même la liberté d'être seul dans ma chambre, et si j'y suis, j'ai des visites du major de place qui tremble quand il voit un encrier sur ma table".

[20] Санглен в своих записках ошибочно замечает, что князь Голицын был освобожден из Шлиссельбургской крепости.

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Вс Авг 22, 2010 4:05 pm Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




Журнал "Русская старина", т.97, январь 1899 (стр.67-87)

Два доноса в 1831 году.

ІV.

Всеподданнейшие письма М. Магницкого императору Николаю об иллюминатах.


Михаил Леонтьевич Магницкий (1778 — 1844). Российский государственный деятель. Активно выступал против масонско-космополитической системы образования, насаждаемой в России в царствование Александра I. Предлагал строить народное образование на Православии и следовании духовным традициям России.

1.


Ревель, 3-го февраля 1831 г.


Государь Всемилостивейший. С пламеннейшим усердием, с совершенною откровенностью и полною надеждою на снисходительность вашего императорского величества спешу исполнить объявленную мне высочайшую волю, поднося у сего первую записку об иллюминатском заговоре, потрясающем Европу.

Предмет порученного мне дела так глубок, обширен и сложен, что без пособий (ибо библиотеку свою давно уже я продал) весьма трудно было не только изложить, но даже и свести все мои о нем сведения потому, что я оставил было уже их в совершенном забвении и, даже самый заговор сей видя, так сказать. стороною, не имел я даже и средства наблюдать за ним так пристально, как прежде, ибо ни новых книг приобретать, ниже всех ведомостей читать не было мне возможности.

He могу и не желаю укрыть от вашего величества недостатков сей работы, но, изъясняя причины их, ищу только исходатайствовать снисхождение ваше.

Записка сия есть ни что иное, как введение к тому, что, по представлении окончания ее с следующею почтою, во второй записке должен буду я говорить о России. С глубочайшим благоговением есмь, всемилостивейший государь, вашего императорского величества вернейший и преданнейший подданный Михаил Магницкий.

Обличение всемирного заговора против алтарей и тронов публичными событиями и юридическими актами.

Незадолго пред тем, как 22-го июня 1784 года открыто в Мюнхене общество иллюминатов, учрежденное Вейсгауптом, издано сочинение профессора Бабо под названием: «Ueber Freymaurer erste War­nung». Оно первое обнаружило предмет адептов сего, поистине, адского союза. Вслед за сим граф Тёринг напал на него еще с большею силою. Иллюминаты защищались деятельно и апологиями, и обычными своими коварствами.

В начале 1785 года Вейсгаупт лишен места профессора прав в Ингольстадском университете, как ослушник повеления о закрытии запрещенных обществ. Но тайна его собственного все еще оставалась необнаруженною. 30-го марта 1785 года объявлено, от имени курфюрста, священнику Козанде и аббату Ренеру (оставившим общество иллюминатов, по отвращению к ужасным его началам, еще в 1783 году) предстать пред суд для объявления, под присягою, всего, что видели они в оставленном ими обществе противного нравам и религии (ибо и правительство не знало еще тогда, что общество сие имеет цель политическую, или, по крайней мере, думало еще, что возмутители против державства небесного могут оставить неприкосновенным земное). Козанде и Ренер дали самые основательные и подробные показания.

He взирая, однако же, ни на формальность юридического допроса, ниже на верность открытий, в показаниях сих заключавшихся, иллюминаты успели-было заглушить сие дело разгласкою, что общество их разрушено, a открытый заговор не удался и оставлен. Но тогда сам Царь небесный, самым чудным и видимым образом, вступился в сие дело для спасения своих помазанников: исключенный из Ингольстадского университета, Вейсгаупт удалился в Регенсбург и, вместо оставления своего заговора, занялся им с новою деятельностью. Свободный от занятий публичных и раздраженный местной помехой его козням, он занялся единственно предметом своего общества и старанием распространить его действие, рассылаемыми в разные места адептами, для разрушения не только алтарей и тронов, но и всех правительств, какого бы рода они ни были, и даже самых оснований всякого гражданства и образованности (что совершенно обличено подлинными актами его заговора, кои будут указаны мною в своем месте). В числе деятельнейших его адептов был богоотступный священник Ланц. Он собирался везти заговор Вейсгаупта, со всеми обрядами его таинств, в Шлезию; но в то время, как, выйдя с ним за город, Вейсгаупт давал ему последние наставления, изустно, вдруг сделалась гроза, гром ударил в Ланца и убил его подле Вейсгаупта. (Сами иллюминаты признались в истине сего происшествия в апологии своей на стр. 62). Ужаснувшийся Вейсгаупт бежал; полиция, поднявшая труп убитого, нашла на нем все самые тайные бумаги иллюминатов и представила их в Мюнхен. Тогда началось следствие и допросы всем остававшимся в Ингольстаде приверженцам сего заговорщика. Фишер, бывший главным судьею и бургомистром сего города, и библиотекарь Дрекиль посланы в ссылку. Барон Фрауенберг и пятнадцать учеников иллюминатских выгнаны из университета. Перехвачено и представлено курфюрсту письмо Вейсгаупта к Фишеру, в котором сей нераскаянный злодей, ободряя своих сотоварищей, замышлял новые козни, и тогда только наряжена секретная комиссия для подробнейшего обследования сего дела. Показания заключающиеся в акте, всем допрашиванным прочтенном и ими подписанным, 10-го сентября 1785 года, обнаружили главнейшие следующие правила ордена:

1) Иллюминат, желающий достигнуть высших степеней, должен быть совершенно свободен от всякой религии.

2) Готовность на самоубийство есть необходимая добродетель для иллюмината.

3) Цель оправдывает средство, ибо благо ордена извиняет клеветы, убийства, клятвопреступление, измену, возмущения и, словом, все то, что предрассудки именовали преступлением .

4) Начальникам ордена должно повиноваться более, нежели всем другим властям. Для исполнения их повелений обязан иллюминат жертвовать честью, имением и жизнью. Правители земные суть похитители власти и никакой не имеют над иллюминатами, как людьми совершенно свободными.

5) Иллюминаты должны стараться завладеть всеми правительственными местами, помещая на них своих адептов.

6) Цель ордена есть освобождение народов от государей, дворянства и духовенства.

Приметить надобно, что сии показания не заключают еще всей тайны высших степеней и только двум из самых низших открывались; между тем, как их девять и все известны, равно, как и полный кодекс ордена и руководство для преемника Вейсгаупта. (Подлинные акты, кои укажутся ниже).

7) Любовь к отечеству несовместна с предметами необъятной обширности, составляющими цель ордена; должно пылать усердием к сей цели.

Но цель сия предоставлена к сведению одних самых высших степеней.

В числе вопросов новоприемлемым были следующие:

Есть ли способ и какой именно ввести единообразное правление и одинакие нравы во всей Европе? Нужна ли для сего христианская религия? Нужны ли бунты? Кого бы из орденских братьев выбрали вы для исполнения важного предприятия? Согласны ли вы предоставить ордену право жизни и смерти, право меча, jus gladii?

Узнав сии начатки иллюминатства, в первых его степенях, тайный советник Утшнейдер, священник Диллис, профессор Грюнбергер, священники: Козанде, Ренер и Цапфер его оставили и дали вышеприведенные показания, во всей строгости следственного порядка отобранные баварским правительством, утвердив их своим единогласием и присягою.

«Мы слышали—продолжали они—от бывших собратий наших, что общество их распространено уже во всем мире под именем масонства; что оно посевает уже везде раздоры между отцами и детьми, между царями и подданными и даже между самыми искренними друзьями. Мы удостоверились на опыте, что оно отравило уже все баварское юношество нечестием, развратом нравов и духом неповиновения властям и родителям.

«Мы не устрашились угрозы иллюминатов, состоявшей в том, что никакая власть на земле не может спасти изменившего их тайне от ужаснейшей мести, но на самом деле вскоре испытали их преследование немедленно по оставлении нами ордена, ибо они повсюду нас клеветали самым наглым образом, расстроили все дела наши, сделали ненавистными и подозрительными нашим начальникам и даже пытались взвести на нас подозрение в смертоубийстве».

Не взирая на важность сих показаний, правительство слабо действовало против иллюминатов, ограничив отставками и изгнанием за границу подозрительнейших из них и даже не лишив некоторых получаемых ими пенсионов.

Иллюминаты же, с своей стороны, злоупотребляя сию самую снисходительность, наполняли всю Германию своими жалобами и воплями на деспотизм, притеснение и неправосудие правительства и успели было не только обратить следствие уголовное в литературную распрю, но наглостью своих апологий едва не заставили всю Германию усомниться в благоразумии и справедливости баварского курфюрста. Тогда настало время прибегнуть к мерам решительным, и, наконец, 11-го октября 1786 года, схвачены баварской полицией бумаги двух главных агентов Вейсгаупта: Цвака и барона Басуса, из которых первый жил беспечно в имении своем Ландсгут, a последний в замке Зандердорф. Плодом сей меры было приобретение переписки, речей, проектов, статутов, кои, по справедливости, могут почесться полным архивом всего иллюминатского заговора, который баварское правительство напечатало под названием: «Подлинных актов ордена и секты иллюминатов».

Как в обличении сем заговор Вейсгаупта представляется столь чудовищным, что едва можно поверить, чтобы злодейство человеческое могло достигнуть до столь сатанинской степени, то в заглавии двух томов сего издания помещено официальное приглашение всех тех, кои бы в достоверности сих обнародованных улик усомнились, рассмотреть подлинные акты в государственном архиве курфюрста, от коего приказано было никому из желающих не возбранять сей поверки.

Сами заговорщики до такой степени лишены были сим средством всякого способа к возражению, что ограничились одною жалобою на нарушение домашних тайн, а между тем имели еще наглость оправдываться, представляя акты свои более предположениями к счастью человечества, нежели уликами заговора действительного против религии и общества. Ни один, однако же, из них не осмелился сказать, чтобы напечатанные акты были ложны или подделаны, и даже, напротив, те из них, которые старались оправдаться, Цвак, Басус и Книге, сами утвердили их подлинность.

Баварское правительство не ограничилось обнародованием сих адских актов, но, открыв заговор всемирный, против всех алтарей, всех тронов, всех государств, оно послало ко всем европейским дворам по экземпляру напечатанного им обличения.

Каким образом в прочих европейских государствах, на всех языках, для всех начальств, для всех воспитателей и отцов семейств, не изданы, с тех пор, акты сии? Каким образом не напечатаны они для внушения всем подрастающим поколениям народов, что они должны остерегаться обмана сих богоотступных заговорщиков, противодействовать им и обнаруживать их, где только ни встретят на поприще гражданского бытия своего? Сколько заговоров предупредить, сколько обманов рассеять, сколько по неведению погибших спасти могло бы подобное оглашение тех тайн, к коим, по большей части, особливо, в молодости, влечет одно любопытство? Для тайного общества ничто не может быть гибельнее как обнародование тайн его с нужными осторожностями и указаниями.

Но вместо того правительства, иные по равнодушию к заговору, как им казалось, местному, другие по ослеплению самими иллюминатами, ими уже овладевшими, оставили дело сие без внимания; иллюминаты же, зная опасность всякого оглашения их тайн, выкупили и истребили, сколько было можно, книгу сию. И таким образом, опять, дело о них затихло и в самой Германии, где Фридрих II скончался за два месяца до издания сего их обличения, которого, как уверяют сами иллюминаты (№ 12. «Weltkunde gazette de Tubingue»), он был первым возбудителем при дворе баварском.

Император Иосиф II не был еще тогда вразумлен в опасность тайных обществ, его окружавших, ибо тоже пред кончиною только своей начал было против них действовать.

Прочими германскими правительствами владели уже тогда рассеявшиеся по всей Германии иллюминаты. Один князь-епископ Регенсбургский действовал согласно с баварским курфюрстом.

В подлинных актах иллюминатского заговора найдены, между прочим: на лоскутках бумаги, в цифрах, которых открыт ключ, написанные рецепты aqua Toffana, ужаснейшего из ядов, равно как и тех, коими можно вытравлять младенцев из утробы матерей и отравить воздух в комнате; собрание 30-ти печатей разных государей, министров и банкиров, равно как и тайный состав для подделания всех тех печатей, в коих, по обстоятельствам, может орден иметь нужду; описание замка, одним адептам известного, и такого ящика для хранения их актов, который должен вспыхнуть и разорваться, как скоро рука профана до него дотронется. Тут же находилось тайное примечание, чтобы все иллюминаты учились писать обеими руками и собственноручная рукопись Вейсгаупта, самая драгоценная для ордена, под названием: «Besser als Horus». Она содержала все возможные богохульства атеизма (подлинные акты, том І-й, отд. 18, 19 и 21).


Адам Вейсхаупт (Adam Weishaupt) (1748-1811), изначально иудей, принял католичество и закончил созданием «нового» тайного общества названного «иллюминаты».

Вейсгаупт, которого голове назначена была в то время в Баварии цена, бежал в Готу, где он нашел приют и покровительство, ибо царствовавший там князь был его адептом, назначил ему пенсион и когда, впоследствии, удостоверился, что иллюминаты не иначе допускают государей в свое общество, как открывая им тайны подложные, то и тогда пенсиона сего, даже до 1800 года, не отменил. (Вейсгаупт умер только в конце прошлого года в самой глубокой старости).

Карл-Август, герцог веймарский, был также его адептом и равным образом открыл обман и только оставил орден.

Герой мюнхенский, принц Фердинанд брауншвейский, принадлежавший к обществу Шведенборга и мартинистов, занимал в ордене иллюминатов место их первосвященника и умер в сем звании.

Князь Нейвидский был усерднейшим адептом Вейсгаупта, коего последователи наполняли двор сего несчастного государя, когда еще не знал он, что сей адский союз изгонит сына его из его владений и заставит прибегнуть к имперскому сейму с просьбою об освобождении княжества его от сих злодеев, покровительствованных его отцом и дядею, и об исторжении из рук их детей его, которых воспитанием они насильственно завладели. Дело сие публично производилось на имперском сейме в 1794 году, что доказывает, что иллюминаты и тогда еще были довольно сильны.

Принц сей, изгнанный ими из владений отца, лишенный жены и детей, процесс свой выиграл, но примечательно то, что сие обстоятельство опять не открыло глаз прочим правительствам, коим не могло быть неизвестно, чрез министров их, живших тогда в Регенсбурге.

Здесь заметить также надобно, что в жалобе принца Нейвидского германскому сейму, в числе выгнавших его иллюминатов упоминается веймарский майор Шварц, который вскоре после того был в России и находился при фельдмаршале князе Репнине, известном покровителе бывших y нас иллюминатов, под названием мартинистов, ибо открытое тогда правительством общество Новикова в Москве, к которому принадлежал и князь Репнин, почитало сего Шварца своим патриархом.

Сие водворение германских иллюминатов y нас и соединение, в московском обществе Новикова, с шведенборгистами, коих таинства привез в Петербург из Швеции Елагин, находившийся в 1764 году при императрице Екатерине, показывает, что с давних времен противообщественный заговор иллюминатов бросил и в России свой корень, который едва ли совершенно истреблен разрушением московской ложи, ибо, не позже как 15 лет тому назад, магистры лож петербургских ездили посвящаться в Вологодскую губернию, где жил тогда Поздеев, главный адепт Новикова, укрывшийся от бывшего преследования. Живя тогда в Вологде, я знал сие достоверно.

В то время, как обличено было общество иллюминатов в адском его замысле, простиралось оно, как из подлинных актов его видно, по всей Германии и от Голстейна до Венеции, от Лифляндии до Страсбурга и нигде ни преследуемо, ни тревожимо не было.

Бегство Вейсгаупта из Мюнхена, как Магометово, составило эгиру его общества, которое повсеместно скрыло свои действия, и адепты его начали уверять, что оно истреблено и более не существует. Но когда жизнь Цимермана, сочинения Робизона и Барюеля обличили снова существование его, под видом масонства, то иллюминаты усиливались уверить («Немецкий Меркурий», статья Бёттигера №11, стр. 267 и «Monthly Magazine» № 27, генваря 1798 года), что люди, преследующие иллюминатство, суть мечтатели, сражающиеся с тенью, «ибо оно давно уже брошено и забыто, и что с 1790 года и не думают о нем в масонских ложах Германии». Но на сие сильно возразили противники иллюминатства (Eudemonia (т. е. добрый дух), том VI, № 2), ссылаясь на обличения Цимермана, Гофмана и Штарка и доказывая, как то действительно и было, что в то время иллюминатство, прикрытое формами масонства, наисильнее действовало.

Оно получило тогда новых начальников и приняло новый вид, под именем: «Союза германского». Книге, Николаи и Боде, распространив мысль, что масонством овладели иезуиты и, под именем начальников невидимых, ведут его к своей цели, заставили всех масонов, бросив прежние ложи, войти в масонство иллюминатское.

Современно с нечестивым парижским скопищем, известным под именем Club d'Holbach, составилось в северной Германии общество для очищения протестантизма, и оба сии вертепа, служа низшею степенью иллюминатства, распространяли деизм , под именем религии естественной. Вот почему наука права естественного так дорога иллюминатам, так искусно и тщательно введена в курсы университетов и даже в государственное постановление об экзаменах, и вот почему преследует орден с таким ожесточением всех противников своих, осмелившихся обличить ее в началах возмутительных.

Первый из немецких авторов, заговорщик под личиною богослова, был Землер, профессор богословия в Гальском университете. За ним следовал Телер, профессор в Гельмсшедте, и многие другие, доколе берлинский книгопродавец Николаи сделался начальником сего союза. Он был один из древних адептов Вейсгаупта. Продавец всякого рода нечестия, занялся он изданием «Всемирной германской библиотеки». Сотрудником его в сем деле был славный жид Мендельсон, Бистер, королевский библиотекарь, и Гедике, советник берлинской консистории. Целью издания сего было истребление лютерантизма и кальвинизма, и лучшим для сего способом признано завладеть всеми отраслями литературы и всех их отравить ядом иллюминатства. Главными адептами сего заговора были известнейшие авторы, почтмейстеры, издатели газет, журналисты и книгопродавцы, a под видом литературных обществ и кабинетов чтения установлены собрания членов.

В Веймаре иллюминат Боде начал издавать «Всемирную литературную газету», a в Зальцбурге адепт Гюбнер.

Примечание: ныне газета Ausland издается сим же обществом (т. е. иллюминатов) и составляет полный курс практического иллюминатства для публики.

Цели всех изданий тогдашних иллюминатов состояли в том, чтобы опровергать и осмеивать все сочинения, клонящиеся к защите христианских догматов или распространяющие мысли о повиновении государям и их законам. Уловка иллюминатов, и до ныне их сообщниками постоянно употребляемая, ибо всегда имела успех состояла в том, чтоб всех друзей алтарей и тронов выдавать за иезуитов, a образ мыслей их называть фанатизмом.— Пасторы лютеранские и самые кальвинисты не избегали сего названия, как скоро упоминали о необходимости положительных догматов своей церкви. Известный проповедник Штарк, советник протестантской консистории в Дармштадте, подвергся сей участи, равно как и славный Цимерман, который провозглашен журналистами секты невеждою, пресмыкающимся в суеверии, и врагом просвещения!

Адепты Вейсгаупта везде и всегда следовали его наставлению: «клевещите в общем мнении всех, известных какими-либо достоинствами людей, которых не можете приобрести нашему обществу».

Таким образом заговорщики берлинские, иенские, веймарские, готские, эрфуртские, брауншвейгские и шлезвигские овладели всеми трубами германской литературы—один или два журнала остались вне их влияния.

Но сие ободрило наглость заговорщиков, которая и возбудила внимание прусского правительства. Король Фридрих-Вильгельм издал по сему случаю известное постановление о религии (Edit de Religion), но в то же время появилось сочинение Бардта, в котором и закон сей и законодатель подверглись самым дерзким насмешкам и сильным возражениям. Тогда прусское правительство велело взять и Бардта и бумаги его. Заговор германского союза опять открыт и опять остался недоследованным, ибо Бардт, выдержанный несколько времени в тюрьме, освобожден, a общество продолжало распространяться и действовать в своем смысле и успело завладеть германскими университетами, в коих первыми укоренителями иллюминатства были профессоры Фридерик Краммер, Эллерс и Коппе (avertissemens de Hoffman. Séction 16, 17 et 18).

Кавалер Борн, славный своего времени химик, был полномочным от Вейсгаупта учредителем иллюминатства в Вене.

Чрез 12 лет после учреждения сего ордена обнял уже он всю Германию, Голландию, Венгрию и Италию. Один из адептов его признается, что он один учредил более ста клубов своих заговорщиков, под видом ученых обществ и масонских лож, в Италии, Швейцарии и Венгрии.

В 1782 году Вейсгаупт предположил распространить заговор свой во Франции, но со всеми осторожностями, коих требовало, по его мнению, легкомыслие сего народа, столь удобно воспаляемого, ибо из подлинных его актов видно, что общество его, стремясь произвести всемирный мятеж одним разом, опасалось преждевременных мятежей, кои могут возбудить внимание и бдительность правительств, которые должно держать в усыплении. Вейсгаупт имел уже несколько адептов во Франции: известного Дидриха (Эльзаского Робеспьера) и Мирабо, который во время путешествия своего в Берлин введен в высшие таинства иллюминатов (avis important de Hoffmann, t. 2. section 7.)—Возвратясь во Францию Мирабо учредил там иллюминатство, под именем Филалетов. Первым членом его был несчастно-славный аббат де-Перигор (Талейран); но как Мирабо не довольно еще был опытен в иллюминатстве, то прибыл в Париж сам начальник оного, Боде. Он нашел Францию готовою уже к принятию его таинств, ибо равенство и свобода, проповеданные школами Вольтера и Руссо, служили начальными степенями приуготовления к атеизму и анархии. Французское иллюминатство приняло следующий вид: масонство, со всеми его представлениями, осталось низшею степенью, вместившею всю чернь заговора; за ним следовали степени философические (grades philosophiques), под коими разумелись: Рыцари солнца, Розенкрейцеры и Рыцари Кадош. Учрежден иллюминатский сенат, под председательством первого принца крови, герцога Орлеанского. В 1787 году 182 города во Франции имели уже свои ложи. Из той же книги (Tableau alphabétique de la corréspondance des loges du grand orient de France), из которой взяты сии сведения, видно, что французскому великому магистру подчинены тогда были ложи савойские, швейцарские, брабантские, кельнские, лютихская; в Германии—Спа и леопольдская, варшавская, петербургская, московская, портсмутская, виргинская, гренадская и всех французских колоний.

Так распространил Филипп Орлеанский пределы иллюминатства.

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Вс Авг 22, 2010 4:09 pm Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




В Эрменонвиле известный S-t Germain основал общество теософов, которое было ни что иное, как то же иллюминатство, с величайшим развратом соединенное, ибо в него принимались и женщины.

Во всех обществах французского иллюминатства, по подражанию Вейсгаупту, были черный и красный или кровавый списки. В первый вносились имена членов подозреваемых, а во второй тех, кои осуждались на смерть за предательство или оставление ордена. Калиостро, мартинисты, шведенборгисты и всех наименований масоны соединились пред открытием французской революции с иллюминатами. Лафает, ученик Сиеса, был уже тогда членом французского иллюминатства.

С сего времени, т. е. с 1787 года, все сии соединенные скопища заговора приняли тот политический вид, под которым вскоре должны были опрокинуть алтари и трон Франции. В ложах начали говорить, что показывается заря того прекрасного дня, в который тайна масонства, дотоле недоступная, сделается собственностью каждого свободного человека.

В высших степенях стали требовать ненависти ко всем религиям и ко всем царям вообще, а в нижние масонства начали принимать всю чернь парижских предместий. В деревнях учредились ложи, в которых проповедовались крестьянам: права человека, равенство и свобода. Герцог Орлеанский стал принимать в свою ложу солдат королевской гвардии в таком множестве, что офицеры принуждены были выйти. Учредились клубы, коих политические заключения поступали на рассмотрение Великого Востока и рассылались в провинции. Герцог Орлеанский, Мирабо, Сиес, Савалет и Кондорсет управляли сим заговором.

He позже как в 1788 году в предписаниях великого парижского Востока угрожаются уже магистры лож провинциальных, ежели повелений его не исполнят, аква тофаною и кинжалом.

Но в день общего мятежа, 14-го июля 1789 года, при всеобщем вопле: равенство и свобода, заговорщики оставляют ложи, волнуются в Париже, с топорами, ружьями и пиками, Бастилия разбита. Курьеры, отвезшие сию новость в провинции, привозят оттуда известия, что все города и деревни возмутились при всеобщем восклицании: равенство, свобода! Все масоны перешли из своих вертепов в кварталы, в ратуши, в революционные комитеты и составили, так названное ими, народное собрание. Выпущены убийцы в грабители, сожжены заставы, пылают замки, висят трупы на фонарях, носятся головы на пиках. Король осажден во дворце, телохранители его перерезаны, едва спаслась королева и наследник Генриха ІV-го и Людовика ХІV-го посреди столицы своей взят в плен иллюминатами.


Взятие Бастилии 14 июля 1789

Все ложи парижские, по голосу Мирабо, собраны в храм того Богa, на которого ополчились, и храм сей назван клубом якобинцев. С тех пор все разных наименований заговорщики противу Богa и царей, масоны разных степеней, Розенкрейцеры, Рыцари Солнца, ученики Вольтера и Руссо, Темплиеры, последователи Шведенборга, Сен-Мартена и Вейсгаупта соединились под именем якобинцев и единодушно и открыто принялись за все ужасы революции.

Великий Восток парижский послал ко всем европейским ложам манифест, подписанный герцогом Орлеанским, в котором масоны всех стран приглашались к соединению для поддержания революции и распространения ее повсеместно всеми возможными средствами (avis important d'Hoffman, ч. 1, sec. 19).

При начале революционной войны ложа Маинцская сдала сию неприступную крепость адепту Кюстину. Нидерланды, таким же образом, преданы Дюмурье, который, при занятии Голландии, вместо вооруженных защитников отечества, находил повсюду сотоварищей заговора. Нимеген, Утрехт, Вилемстадт, Бреда, Горкум, Бергопзом, Амстердам сданы предательски заговорщиками. Легкие завоевания Бонапарта в Италии имели ту же причину, ибо успехи войск французских везде были уже предготовлены тайным обществом.

В доказательство всемирности иллюминатского заговора должно припомнить, что убийца короля шведского Густава III, Аккерстрём, был членом парижского клуба, в котором воздвигнут ему, тогда же, памятник.

Некто Женет, бывший в Петербурге агентом версальского двора, остался после революции в России полномочным агентом якобинцев, в сотовариществе с Босси, секретарем сардинского посольства. Он выгнан за границу при восшествии на престол императора Павла I. Лесепс, живший у вас более 20-ти лет и бывший губернатором Москвы в нашествие Наполеона, был также членом французского иллюминатства.

В Польшу было послано множество миссионеров якобинства. Кабон, революционный казначей в Париже, заявил в публичной речи, что тогда было отправлено (денег) более 60 миллионов в Варшаву. Столь большая издержка в такое время, когда Франция сама нуждалась в деньгах, изъясняется тем, что возмущение Польши потому всегда казалось для якобинцев важным, что помощью его удерживаются в бездействии три сильнейшие государства, коих соединения они наиболее опасались. Точно то же, что и ныне, 30 лет позже, ими сделано. Taкова сила и неизменяемость в правилах тайных обществ.

Тогда же, но уже поздно, увидел император Иосиф II, что не только он сам окружен иллюминатами (в числе которых был и друг его, князь Лихтенштейн), но что и все его выборы людей, коих почитал он самими верными, были до такой степени ими руководимы, что они успели составить свою империю в его империи. Раздраженный сим открытием, он решился разрушить сей ков философизма, которым был, дотоле, совершенно ослеплен; но преждевременная смерть ему в том воспрепятствовала.

Наследник его, Леопольд, желая узнать всю обширность огласившегося в империи его заговора, обратился для сего к известному Гофману, который вместе с бернским Цимерманом составил для сего государя весьма важную записку о способе остановить успехи революции. («Lettre de Hoffmann dans l'Eudemonia», ч. VI, № 2).

В 1792 году в Вене и Берлине открыты готовые к приведению в действо заговоры. Участвовавшие в них преданы казни.

Наполеон был великий враг и гонитель иллюминатов; но между тем как он вооружил их против себя в Германии, называя идеологами и расстреляв книгопродавца Пальма, одного из главнейших их адептов, в самой Франция боялся и берег их, под именем якобинцев.

Будучи в Дрездене и видя поголовное вооружение Германии под именем ландстурма, он говорил (Mémoires de Fin), что страшится сей милиции более союзных армий, ибо знал, что древний иллюминат Штейн воздвигает на него сии полчища, и что таким образом к ополчениям политическим присоединяется сей опасный для него и обширнейший германский заговор так названных им идеологов; и, действительно, адепт Штейн, двигая Тугендбунд и буршеншафты университетов, весьма много содействовал успехам союзников, кои принуждены были не только войти с ним в переговоры, как с лицом политическим, ибо он мог воздвигнуть Германию за них и против них, но и обещали ему такие уступки на счет государственных постановлений, которых потом выполнить или не могли, или почли опасным, как то и было действительно. Тогда Тугендбунд, или под сим новым именем те же иллюминаты, начали действовать против союзников. Частные в разных местах посягательства и местные бунты в Италии ознаменовали их деятельность. С стороны правительств приняты меры строгости; учреждена в Майнце комиссия для разыскания и истребления тайных обществ, но, вероятно, составлена будучи частью из их же адептов, она не имела ожидаемого успеха, а иллюминаты, сделав, между тем, неудачные попытки к мятежам в разных местах, сосредоточили все свои действия в Англии и во Франции, где свободные конституции, прикрывая деятельность их личиною законных прений и свободы книгопечатания, давали к сему удобнейшее средство. Они за несколько лет до революции французской прошлого года начали опять те же разглашения, которыми начинали первую революцию, при Людовике XV, что иезуиты овладели правительством, что роялисты делают поджигательство и, не взирая на нелепость сей древней своей тактики, успели из всех легковерных составить общее мнение в своем смысле, почти во всей Европе, тем удобнее, что слухи сии утвердились на духе древних духовных распрей, a иллюминаты, пользуясь сим, произвели замышленное ими возмущение в Париже.

Те же самые лица, кои были членами Вейсгауптовой ложи, Лафайэт, Талейран, Лафит и ныне, почти чрез полвека, управляют рулем европейского мятежа, но уже со всею осмотрительностью заматорелого злодейства, ибо не действуют насильственно, а тайно и систематически. Между тем как Франция обезопасила себя союзом с Англиею, который основан единственно на цели тайного общества, овладевшего правительствами сих государств (ибо в политических отношениях между двумя подобными соперниками по природе, по географическому и торговому положению, никак он невозможен), она возмутила Бельгию, многие страны Германии и Польшу, сделалась высшею ложею мятежей европейских, чего и ораторы ее, я именно Лафайэт, ни мало не скрывают.

Возникающая партия в камерах шведских против царствующей династии и союза Швеции с Россиею есть явный признак действия иллюминатов и с сей стороны, ибо они видят с ненавистью Россию, сего противоборца, страшного силою физическою, духом его истинной и несокрушимой религии, преданностью к его самодержцам, искреннею, сердечною, святою, потому что она основана на вере, на чувстве, на тысячелетнем предании любви народной.

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Вс Авг 22, 2010 4:12 pm Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




2.

Ревель, 7-го февраля 1661 г.


Государь всемилостивейший.

Имея честь поднести у сего окончание первой записки моей, почитаю непременным долгом дополнить ее следующим:

Как вторая записка, которая в течение будущей недели вашему императорскому величеству представится, состоять будет из исторического изложения вреда и водворения иллюминатства, во всех многоразличных его видах, в России, сколько то возможно на память, без исторических и деловых пособий, то и представляется нужным для того, чтобы вашему величеству удобнее было обозреть сей важный предмет, во всей его обширности, со всеми его ветвями и в надлежащей связи, припомнить предварительно те дела, кои для сего необходимы, ибо приискать их, по давности, будет вероятно довольно трудно. Они суть:

1-е. Подлинные акты иллюминатов, напечатанные баварским правительством, доставленные к нашему двору в 1786-м для 87-м году. Они должны находиться в коллегии иностранных дел; но ежели не были бы они отысканы, то могут быть найдены в Берлине, ибо Фридрих II был первым возбудителем сего дела. В случае же медленности сих отдаленных сношений и желания вашего императорского величества иметь из них выписку, я могу ее составить из частных сочинений, в коих она была напечатана.

Хотя просмотрение всех тех дел, о которых в записках моих упоминаться будет, необходимо для общего свода происшествий, о коих идет речь, но важнее всего прочесть подлинные акты иллюминатов, ибо, 1-е, они сами указывают как против них действовать надобно, и 2-е, они так вводят в смысл обыкновенного их языка пред царями, который с тех пор и доныне нимало не изменился, что ваше величество, имея сей ключ, тотчас его узнавать будете и в речах, и в книгах, и в самом направлении дел, ежели бы в высшем правительстве встретилось лицо, к обществу сему прямо или косвенно принадлежащее.

2-е. Дело об уничтожении ложи Новикова или, так названных, мартинистов, в царствование императрицы Екатерины II и, ежели есть какой-нибудь след по бывшей тайной канцелярии, дело об освобождении Костюшки и Новикова из крепостей Петербургской и Шлиссельбургской при восшествии на престол государя Павла I, равно как и то, которое относится к изгнанию профессора Мельмана, тоже при императрице Екатерине II, из Московского университета. Оно должно находиться в архиве тайной канцелярии.

Все бумаги Новикова, по приказанию императрицы, московским генерал-губернатором князем Прозоровским, чрез чиновника Олсуфьева (который уже умер) захваченные в подмосковной, где жил тогда Новиков, находились, в царствование императора Павла I и даже довольно долго при покойном государе, в запечатанном ящике, под зеркальным столом в той комнате, где в Зимнем дворце прежде собирался государственный совет, до перевода его в так называемый Шепелевский. Многие из значащих людей сие знают: но, дабы не возбудить внимания на занятие вашего величества сим предметом, кажется можно достоверно осведомиться о сем ящике от камер-фурьера Бабкина, которому, сколько припомню, поручено было устройство комнат, для перевода совета на новое место, в 1810-м году.

3-е. Дело о высылке, при императоре Павле І-м, за границу некоего Женета и других якобинцев.

4-е. Переписку швейцарского Лагарпа, ежели сохранилась, с государем Александром Павловичем при восшествии его на престол, ибо я знаю, что сей швейцарский иллюминат часто именовал в письмах своих тех из единомышленников его в России, коих он советовал употреблять с доверенностью.

5-е. Дело, в царствование его же производившееся, о некоем Грабянке, кажется, в канцелярии тайного советника Новосильцова и о коем должны знать тит. сов. Дружинин и Вронченко, и которое, впрочем, должно быть известно и бывшему тогда военным губернатором графу П. А. Толстому, ибо сей Грабянка был взят под стражу в Петербурге и умер под арестом полиции.

6-е. Из дел при закрытии масонских лож в Петербурге нужны бумаги, ежели есть, двух опаснейших: Элизена и Лабзина; a ежели бы можно, в отношении к последнему, то нужно бы отыскать запрещение «Сионского Вестника», им издаваемого, и последнее об нем производившееся дело, при высылке его в Симбирск, где он и умер. Первое о нем дело производилось, кажется, у тайн. сов. Новосильцова, a последнее не знаю где.

7-е. В бумагах бывшего тогда ст.-секр. Новосильцова, y которого был правителем канцелярии Дружинин и доверенным чиновником Вронченко, весьма бы нужно видеть: а) дело об учреждении Харьковского университета и особенно бумаги Каразина, о коем говорено будет после, и b) проект конституции для России, сочиненный кн. Чарторижским, который должен теперь находиться в делах канцелярии государственного секретаря вместе с теми весьма важными бумагами Сперанского, кои служили введением, для одного госудaря, к проекту конституции для России, коего первая (исполнительная) часть, учреждением нового государственного совета и министерств, приведена в действо. Вторая (судная) читана мною в государственном совете и одобрена, a третья (законодательная и касающаяся до освобождения крестьян, code agraire), прочтенная уже государем, не внесена в совет по причине приближения военных обстоятельств 1812-го года.

В бумагах сих важны разные проекты конституции для России и особенно один, написанный рукою князя Чарторижского, равно, как и то введение к сей обширной и важной работе, которое писал Сперанский, возвратясь из Эрфурта, где он был с государем и откуда, кажется, привез разные иноземные впечатления. Все сии бумаги, опечатанные при высылке Сперанского из Петербурга в 1812-м году, под предлогом принадлежности их к предмету комиссии законов, каким то образом добыты Александром Тургеневым, который мне сам сие сказывал, и поступили уже не знаю куда.

8-е. Дело об открытии тайного общества в Виленском университете, к которому верно прикосновен бывший тогда член сего университета профессор Лелевель, о коем также неизлишне приискать в журнале, «Северный Архив» называемом, статью, довольно обширную, по случаю критики, сим Лелевелем изданной, на польском языке, на историю Карамзина. Особенного же уважения заслуживает та часть сего дела, где идет речь о посягательстве на жизнь государя цесаревича учениками, сколько помнится, Кейданского училища, ибо в сем деле сливается, так сказать, мятеж Царства Польского с расположениями умов и замыслами иллюминатов в Литве.

Дело сие, по донесению государя цесаревича, производилось и кончилось в собственной канцелярии его величества, у графа Аракчеева.

Рассмотрение сего дела кажется мне особенно важным по настоящим обстоятельствам Польши, независимо от связи его с моими записками.

Обнимая порученное мне дело, по избытку усердия к исполнению воли вашего величества, может быть, на слишком обширном размере, я стараюсь только не умолчать чего-либо нужного, ибо все лишнее или бесполезное легко может быть отброшено, но у меня на совести не останется, по крайней мере, упрека, чтобы я скрыл что-либо иначе, как по забвению или маловажности самого обстоятельства.

С глубочайшим благоговением есмь, всемилостивейший государь вашего императорского величества вернейший и преданнейший подданный Михаил Магницкий.

Окончание первой записки.

Общество иллюминатов, действительно, более или менее, обнимает уже всю Европу. Оно состоит теперь из начальников невидимых, под коими стоят немногие главнейшие адепты, а под сими последними все прочие степени—от меньшего иллюмината до гиерофанта. Здесь примыкают к нему все тайные общества, под разными их именами и видами, имея начальниками иллюминатов. Это составляет часть заговорщиков, так сказать, управляющую, a управляемая, или народ иллюминатский, состоит:

1) из всех людей нечестивых и развратных, которые, не видя цели бытию своему, для рассеяния каких-то мрачных чувств, желают перемен и потрясений;

2) из всех людей, сбитых полупросвещением с пути религии и желающих свободно предаваться страстям своим,

3) из всех расколов разных христианских исповеданий, ибо и они ни что иное, как возмутители против положительных своих церквей;

4) из всех обманываемых, под видом разных мистических учений, ибо и они не терпят власти духовной, a следовательно и гражданскую сносят только из страха или выгоды и мечтают о переворотах в общественном порядке, под другими только формами, содействуя, таким образом, не заведомо, но тем же иллюминатам, ибо колеблют порядок существующий потрясением тех нравственных, положительных законов, без коих ни одно общество христианское твердо стоять не может.

Вот почему самые честные и добродушные люди могут быть слепым и несчастным орудием иллюминатов.

Вот почему при обследовании злодейских происшествий, ими возбуждаемых, взрыва в улице Никез для убиения Наполеона, посягательства на жизнь его во французском театре, заговора против него Жоржа Кадудаля, предприятия на Шёнбрунском параде, убийства Коцебу и герцога Беррийского, происшествия 14-го декабря 1825 г., заговора в Варшаве следованного — никогда юридический порядок не мог открыть нити происшествия, которая бы привела к главным его виновникам, и всегда дела сии оканчивались наказанием нескольких, пойманных на самом преступлении, низких злодеев.

Дела сего рода, по тайным проискам главных иллюминатов, обыкновенно подпадают разбору сословий, в кои успевают они поместить своих адептов, или поручаются людям, в сем предмете не довольно сведущим; и вместо самоважнейшего старания о том, чтобы дойти до источника происшествия и вырвать самый корень зла, благовидно запутываются такою сложностью допросов и форм, что наконец главным предметом делается вопрос: как выйти из сего лабиринта? Следовательно, успех иллюминатов обнадежен особенно тем, что заговорщики сии действуют по твердому, вековому плану и совершенно систематически, a против них поступают урывками и без плана. Как иначе изъяснить, что и в Вене, и в Италии, и в Берлине, и в Майнце, и в России, более уже полувека, самоважнейшее для всех религий, для всех правительств, для всех народов дело, коего нить непрестанно попадается в руки повсеместно, остается неисследованным, оканчиваясь только местною расправою или подписками об оставлении такого общества, в котором не только нарушение данной подписки, но и клятвопреступление и презрение всех обязанностей общественных и семейственных и самой жизни есть основный догмат.

Как изъяснить сие иначе, как не тем, что обыкновенный юридический порядок не досягает в глубину сего дела потому что оно вне его сферы или что и сия часть общественного управления занята уже ежели не везде еще иллюминатами, то, по крайней мере, их приверженцами и доброжелателями, подобно как политика Англии и Франции, из которой уже выделали они низшую степень или орудие своего общества.

Прочитав акты таинств и инструкций их весьма очевидно, как сие делается.

Иллюминатство, существуя так давно, имело все время усилиться, образовав, в своем смысле, то грозное общественное мнение, которое направляется по его произволу. Литература, все науки, все искусства обращены уже к его цели с самым адским ухищрением, ибо от первоначальных книг детства до курсов высших наук классическое иллюминатство так искусно привито, что, с одной стороны, только самому опытному и изощренному наблюдению приметно, a с другой—понятно (в том, что для иллюминатов нужно) умам самым простым. Они составили целое свое особенное наречие, которое, выражая с совершенною точностью их понятия, выставляет такую другую сторону, которая, как фальшивая монета, обманывает своею наружностью неопытность людей благонамеренных, а по сему единогласному признанию ее за настоящую лицами уважительными, те, которые ясно видят подлог, не смеют идти против общего мнения, чрез трубу которою иллюминаты провозгласили бы их тотчас невеждами, людьми беспокойными, фанатиками, инквизиторами и наконец иезуитами. Например, аксиома общепринятая—должно соображать постановления и законы с духом времени, весьма кажется невинною, а между тем вмещает она в себе проходное слово иллюминатов, равно как и выражения: должно распространять царство разума, покровительствовать свободу совести, истреблять и осмеивать фанатизм, иметь либеральный образ мыслей и пр.

Слова сии, под наружностью выражений, всем известных, имея обоюдное значение, составляют род всемирного языка, который и употребляют иллюминаты для того, чтоб безопасно говорить между собою с одного края света до другого, и дабы народы европейские, прислушавшись к нему, неумышленно затверживали и повторяли их догматы, составляя таким образом, механически, так сказать, общее мнение в их смысле.

Но и сим, столь сильным и успешным средством они не ограничились; зная, что одни сословия хранят надежно и передают из века в век дух и учение, из европейских университетов составили они себе настоящие твердыни. Университет Баварский есть в сем роде самое ужасное и образцовое произведение, ибо, родившись там и, как в первой части сей записки доказано, никогда, коренным образом, не истребленное иллюминатство, так глубоко пустило свои корни, что король, лет шест или семь тому назад, собрал в сей университет все, что было славнейшего из иллюминатов целой Германии. Между тем, как в то же время, под предлогом совещания о наблюдениях над магнетическою силою и гальванизмом, ежегодно собираются из всей Европы, в каком-либо месте Германии, все натуралисты. Что съезды сии суть не что иное, как конгрессы иллюминатов, на которых не участвующих в сем обществе забавляют разными естественными открытиями и наблюдениями, закрывая присутствием их совещания другого рода, то сие кажется утвердительным из того: 1) что они учреждены вне сферы больших государств, и даже последний был в Гамбурге, где нет ни особенно известных ученых, ни славной академии, и, следовательно, город сей был для того только для съезда сего выбран, что полиция гамбургского магистрата менее опасна для иллюминатов; 2) что о последствии сих съездов совершенно ничего не публикуют вопреки болтливой хвастливости ученых.

Сверх того в Германии выходит газета («Ausland»), систематически иллюминатская, и издается очевидно большим и весьма умным обществом, ибо появляется ежедневно, пишется прекрасным языком и вмещает отборнейшие предметы из политики, истории и прочих наук, вырабатываемые весьма тщательно.

Таково положение иллюминатства германского и французского, сколько то может быть видно наблюдателю не только частному, но и во всех отношениях стесненному самым малым горизонтом.

Но к иллюминатству принадлежит еще и другая его отрасль, которую видеть необходимо нужно для последующего, во второй записке, раскрытия отношений ее к России. Оно есть аглийское, духовное иллюминатство, составившее обширнейший заговор из разных более или менее нелепых расколов агликанской церкви и особенно методистов, кои, при начале своего установления, сами себя назвали иллюминатами. (Diction des Sectes par Gregoire).

Подробное раскрытие сей пропаганды духовного иллюминатства здесь мною отлагается не по недостатку способов и самых неоспоримых доказательств, но для сбережения времени, и потому только, что в записке о действии всех сего рода обществ на Россию говорено о ней будет.

Связь сего общества с иллюминатством доказывается двумя обстоятельствами: 1) соединением с ним масонов высших степеней и 2) единообразием, под различными формами, обоюдной цели и ожиданий их. Иллюминаты—враги всех положительных христианских исповеданий и методисты тоже. Иллюминаты ожидают всемирного преобразования, в котором начнется блаженство человечества, и методисты тоже; по древнему расколу, называемому les millénaires, ожидают они, что Спаситель скоро придет, все церкви уничтожатся, останется одна истинная, из избранных, т. е. из методистов, и тогда начнется тысячелетнее царство Божие на земле.

Духовные сии иллюминаты, чрезвычайно усилясь в Англии, заморских ее владениях и в Америке, приуготовляют поле действию политических иллюминатов, колебля церкви реформатские и сглаживая так ими называемые, деления (ce sont des niveleurs). Теперь, coдействуя мятежам Англии, они повели в парламенте открытое нападение на церковь агликанскую, точно так, как во Франции нападают иллюминаты на католическую, под именем иезуитов и конгрегации.

Впрочем, в Лондоне и другого рода иллюминаты не теряли времени, ибо посреди сей столицы недавно учредился университет, в котором статутами его исключено христианское учение под тем предлогом, чтобы оно не препятствовало людям всех исповеданий, жидам, идолопоклонникам, обожателям огня и Далай-Ламы учиться наукам, независимо от их вер.

Краткое и, по поспешости сей работы, слишком поверхностное обозрение положения всемирного заговора довольно показывает, как опасность велика, стража прозорлива и защита должна быть правильно расположена для ограждения одной той империи, которой, по великой судьбе своей на земле, предопределено, вероятно, быть несокрушимым оплотом, y подножия коего бурный поток сей должен исчезнуть.

Торопливое и недозрелое возмущение Польши при самом начале великого мятежа, который должен, по-видимому, снова объять Европу, есть явный признак, до какой степени всеразрушительный союз иллюминатов страшится того, который, возведен будучи за руку чудесным Промыслом Божиим на высочайший престол в мире, обращает на себя взоры и надежды всего человечества, истинный рыцарь Креста, свыше ополченный на поражение сей стоглавой гидры.

[составитель] Н. Шильдер

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Ср Авг 25, 2010 11:06 am Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




Журнал "Русская старина", т.97, февраль 1899 (стр.289-314)

Два доноса в 1831 году.

ІV.


Всеподданнейшие письма М. Магницкого императору Николаю об иллюминатах.

2.

Ревель, 7-го февраля 1661 г.


О водворении иллюминатства под разными его видами в России. Для удобнейшего обозрения иллюминатства в России оно разделится в записке сей на четыре главные его y нас рода. Я буду говорить о каждом отдельно, сколько можно, в исторической его постепенности. Иллюминатство в России можно разделить на четыре рода: 1-е. Политическое. 2-е. Духовное. 3-е. Академическое и 4-е. Народное.

1) Об иллюминатстве политическом.

Иллюминатство политическое вошло к нам, сколько мне известно, следующими путями:

1-е. В шестидесятых годах привез или получил его бывший при императрице Екатерине ІІ-й Елагин из Швеции и, как говорят, учредил первую ложу в Петербурге, ибо до сего покровительство энциклопедистов составляло иллюминатство того времени, и главные оного адепты, Гримм, живший в Париже и переписывавшийся с императрицею, князь Голицын, бывший там послом ее, и граф И. И. Шувалов, были единственными, сколько мне известно, укоренителями его в России, поколику то возможно было, ободрениями патриарха сих иллюминатов, Вольтера, вызовом и приглашением Даламберта, для воспитания великого князя наследника и пр. Примечание: при начале записок моих не коснулся я сего периода; он составляет древнюю, так сказать, историю иллюминатства и, по отдалению сего времени, более занимателен, нежели нужен; но, чтоб показать степень преобладания y нас энциклопедистов и соблазнительную наглость их, я расскажу происшествие, которое в предании дошло до нас.

Даламберт, выходя из кабинета императрицы, встретил, при множестве свидетелей, иеромонаха Платона, бывшего после московским митрополитом, a тогда законоучителем государя наследника и проповедником двора, и, желая привести его в замешательство, внезапно спросил: «Существует ли Бог?» Платон, по счастью, не смешавшийся, отвечал на латинском языке из псалтыри: «Рече безумен, в сердце своем, несть Бог!» и пошел далее.

Это представляет образчик духа времени. Обращаюсь к моему предмету.

В то время служил в гвардии сержантом бедный, но очень умный и особливо хорошо писавший и велеречивый Новиков. Он вступил в масонство, неизвестно мне, в Швеции ли или в ложе Елагина, ибо мои о нем сведения идут не далее, как когда сделался он известен прекраснейшим сатирическим сочинением, которое издавал, под именем «Живописца», и, приехав в Москву, завел типографию, купил огромнейший дом и учредил общество, под названием мартинистов, от учения St.Martin, иллюмината французского, которого сочинение привез из Парижа Плещеев (книгу «Des erreurs et de la vérité»). Я учился тогда в Московском университете и знал только, чрез отца, что секта сия весьма сильна богатством и соединением в ней многих знатных лиц (князей Трубецких, Юрия и Николая Никитичей, Ив. Владимировича Лопухина, о котором часто будет упоминаемо, князя Гавриила Петровича Гагарина и пр.). Между тем сии московские иллюминаты в течение нескольких лет, в которые не было обращено на них никакого другого внимания, кроме литературных насмешек (ибо императрица сочиняла сама на них пьесу для эрмитажного театра), учили на свой счет многих бедных студентов Московского университета, посылали их на своем иждивении в чужие края, выставляли большую благотворительность, раздавая тулупы отправляемым партиям рекрут и пр., и таким образом старались приобресть любовь народную. Куратором университета был поставлен ими Херасков, их сочлен. Многие профессоры вступили в их общество и два, славнейшие того времени, Страхов и Чеботарев; первый видел всю Москву на своих лекциях физики, а последний воспитывал на дому тех студентов, коих общество особо ему поручало (из них остались теперь, сколько мне известно, два, т. е. Корнеев, директор горного корпуса, и Лубяновский, бывший пензенским губернатором. Первый—известен в бытность уже его харьковским попечителем, на месте дяди, переводом иллюминатской книги: «Христианская философия», a второй — такою же, «Тоска по отчизне», сочинением Штилинга, в которой есть многие намеки в виде иллюминатских надежд, довольно ясные, и на Россию и именно, сколько припомню, на Тобольск).

Посреди сих успехов общества начальник его, с главными адептами, схвачены правительством, бумаги взяты, огромнейшая типография, которая уже несколько лет наводняла Россию иллюминатскими книгами, дом и библиотека мартинистов опечатаны, и начались допросы и обследование; но как все дело сие поручено было московскому генерал-губернатору князю Прозоровскому, который имел в себе одно то достоинство, что донес императрице об опасности распространяющегося общества, а впрочем ничего не мог понимать в его учении, то розыскание сие и кончилось только тем, что Новиков отправлен, под конвоем, с важнейшими его бумагами в Петербург, а оттуда в Шлиссельбургскую крепость, где и пробыл до воцарения императора Павла I, а сообщники его, знатнейшие по их фамилии или званиям, получили повеление жить в деревнях своих; важнейшие же, по иллюминатской значительности, пользуясь неведением допрашивавших (как сами они после рассказывали и именно И. В. Лопухин, о коем впоследствия говорено будет), так осторожно и коварно отвечали, что не оставили ни малейшего следа для притязания в свободе их лиц. В числе спасшихся от сего кораблекрушения значительнейшие, и коих опять увидим на сцене иллюминатства, были: Лопухин, Поздеев, Лабзин. Между тем союзники московских мартинистов рассевали слухи в своем смысле. Из них главнейший был тот примечательный Плещеев (муж статс-дамы), который, будучи учителем государя наследника и потом доверенным при нем лицом, успел, как уверяли, расположить его высочество к некоторому соболезнованию о жестокой участи такого общества, которое (якобы) друг церкви и законности, потерпело гонение от преобладающих в правительстве вольтерианцев и энциклопедистов. И сие то, вероятно, было поводом к освобождению Новикова и к употреблению, впоследствии, Лопухина в доверенной должности.

Женатый на сестре сего Плещеева, Кошелев, который скоро предстанет в роли весьма значительной, был, по сей связи, тоже мартинистом; но, человек без дарований, неприятной наружности, оглашенный смешным дипломатом, по странному слогу депеш его из Копенгагена, где был посланником, он почитался более фанатиком, нежели важным адептом ложи.

Дело мартинистов затихло, но не уничтожилось их общество.

При князе Репнине оставался иллюминат Шварц, упомянутый в первой моей записке, я, вероятно, распространял учение сие в своем кругу. Один из оставшихся от того времени репнинских мартинистов, генерал Инзов, управляет, кажется, ныне чем-то в Бессарабии и был постоянно покровительствуем методистами и давал, в свое время, убежище Линделю, когда его гнали в Одессе (как показано будет во второй статье сей записке). Другой, Лубяновский, бывший при Репнине молодым офицером. (Ф. И. Энгель служил при сем генерале с Инзовым и Лубяновским). Третий—князь Г. П. Гагарин, жил в своей деревне, близ Москвы и написал иллюминатскую книгу, сколько помнится: «Прогулки или вечера в селе Знаменском», которая после была напечатана. Четвертый—Лопухин, готовил иллюминатские сочинения и в числе их одно: «Изильсофос или Духовный рыцарь», заключающее самоважнейшее учение русского иллюминатства, и до такой степени дерзкого, что нигде не можно было его напечатать в самое благоприятное для секты сей время, и оно тиснуто в типографии какой-то ложи. Оно y меня было, но я отдал его одной из значащих особ при покойном государе, для представления его величеству, и не знаю, что с ним сделано. Пятый—Лабзин, готовясь сделаться начальником секты при первом удобном случае, занимался приготовлением важнейших рукописей—как говорят, из ложи Новикова им похищенных, для их преподавания(?) и печати, как увидим впоследствии. Шестой—Поздеев, жил отшельником в своей деревне; но все они сохраняли прежнюю связь возможными в их положении сношениями. Плещеев, сколько мне известно, оставался при государе наследнике.

В сем положении нашего иллюминатства последовала кончина императрицы.

Новиков освобожден после, как уверяют, свидания и продолжительного разговора с императором; но, отягченный последствиями строгого заключения и летами, он поехал жить в свою деревню, сделавшуюся Меккою наших иллюминатов, кои разделяли и носили, как святыню, бороду, отросшую y него в крепости. Плещеев сделался лицом случайным и значительным. Лопухин назван статс-секретарем. Князь Гагарин—президентом коммерц-коллегии. Освобожден Костюшко, которому, как говорят, объявил сие сам император, вошедший в темницу крепости и щедро его обогативший с тем, чтобы он, на честное слово, ехал в Америку.

Это было первое действие влияния иллюминатов. Второе—состояло в том, чтобы на новой монете не было изображения царского.

Обстоятельство, о котором много важного говорить, но не писать можно.

Преобладание иллюминатов не было впрочем ни весьма значительно, ни долговременно, и они только, можно сказать, тогда воскресли, но не могли или не успели произвести ничего, в своем смысле, систематического. Лопухин вскоре уволен, а Плещеев— умер, действительно или политически, не знаю, ибо вообще сие время весьма мало мне знакомо, потому что во все царствование императора Павла I я находился при посольствах в Вене и Париже.

При воцарении покойного государя идеи самого преувеличенного либерализма дали свободу иллюминатам, разных родов, вступить на широкое поприще интриг и происков, как личных, так и сектаторских. Молодой, неопытный и прекраснейших свойств сердца государь, пламенно желающий счастья не только своей империи, но и всему человечеству, так жаждал достигнуть скорее до сей великой цели, что не только открыл совершенно свободный к себе доступ всем лицам, которые бы ему содействовать в том пожелали, всем дарованиям, кои бы могли указать кратчайший путь к сей священной его цели, к сей, если смею так выразиться, ангельской мечте души необыкновенной, но издал о сем указ и назначил человека, которому поручен доклад по сему предмету (Новосильцева). Кругом сего великодушного молодого царя составилось, совершенно в духе его, молодое, неопытное, либеральное министерство. Явились, в Москве—Каразин, а в Петербурге—бесчисленное множество иллюминатов и несколько искренних либералов. (В числе коих, т. е. последних, чрез три года после воцарения Александра, и Магницкий, возвратившийся из Парижа с проектом конституции и запискою о легком способе ввести ее). Государь всех допускал к себе, всех выслушивал, многих обнимал в восхищении, а Магницкому, между прочим, приказал сказать, чрез генерал-адьютанта Уварова, что его не забудет, и, действительно, чрез семь лет сдержал слово, назначив его статс-секретарем и, при первом ему представлении, удивил его и всех предстоявших, сказав Оленину и Энгелю, тогдашним его сотоварищам: «Хоть в первый раз его вижу, но и мысли его и руку знаю, как свои».

В числе примечательнейших проектеров сего времени, с коим государю угодно было наиболее сблизиться, был Паррот (академик) и потом Каразин. Первый—старинный член майнцкого иллюминатского клуба и одно из действующих лиц французской революции, войдя в кабинет императора, под модною тогда личиной либерала, долго имел самое сильное и опасное влияние. Он, как говорят, был между прочим крепкой опорой одного из важнейших и самых известных безбожностью своих сочинений и умом, в роде Вольтера, иллюмината генерала Клингера, который, начальствуя впоследствии над кадетским корпусом и дерптским университетом, в то же время ужасал своими богохулениями Германию, в коей печатал и распространял свои сочинения. Весьма вероятно, что Паррот, после швейцарского—Лагарпа, был важнейшим из адептов того времени, из Франции к нам присланных. Потом он был ректором дерптского университета. Второй—Каразин, малороссиянин, хорошо учившийся, знающий, красноречивый, но более всего гордый и пламенный, переговорив с императором о всех политических материях, в самом либеральном смысле, достав из ничего и без всякой определительной службы чины и кресты, образовал на родине своей, в Харькове, университет и кончил тем, что перессорясь со всеми, и особенно с Новосильцевым, в большой силе тогда бывшим, обратился к иллюминатству академическому, пристав к бывшему министру просвещения графу Завадовскому и соединясь с подобным ему, но холодным и рассчетливым иллюминатом Мартыновым, который был тогда директором департамента просвещения, а ныне правителем дел совета о военных училищах и членом многих других ученых мест.

В порядке политическом Каразин скоро потерял значение и, войдя в толпу тех недовольных крикунов, которые, заявляя образ мыслей, противный правительству, хотят главнейше дать чувствовать, что самый важный его проступок состоит в том, что оно их оценить не умело, женился, стал жить в деревне и, выезжая оттуда до временам в Петербург, в нетерпеливости чем-нибудь напомянуть о себе, то подавал проекты и советы разным правительственным лицам, которых двери наконец для него закрылись, то, занимая экономическое общество разными предположениями об усовершении сельского хозяйства; и таким образом я, в числе прочих, потерял было совершенно из вида сие докучливое и, как мне казалось, пустое и безопасное лицо. Как вдруг, вскоре после происшествия, в Семеновском полку бывшего, т. е., сколько припомню, на другой же день, чрез одно лицо, весьма благонамеренное и, по месту своему тогда, не могшее не знать всех происшествий достоверно, узнал я, что рано поутру, после семеновского смятения, найдены у ворот разных гвардейских казарм подброшенные возмутительные тетради, в коих говорилось о конституции; что многие из них подняты полициею, а прочие, вероятно, взяты уже в казармы и тем более кажутся опасными, что нашедшие их молчат. Узнав от лица, со мною говорившего, что по обыкновенному его начальству принято сие важное донесение равнодушно и может остаться не наблюденным, я ему советовал взять на свою ответственность и тотчас рассказать графу Кочубею, который, несмотря на то, что я уже был с ним в холодном положении, казался мне из всех, составлявших тогда управляющий, в отсутствие государя, комитет ближайшим к приличному внушению нужных мер. Совет мой, кажется, принят и исполнен с успехом, ибо, увидясь с тем же лицом, по возвращении уже государя в Петербург, узнал я, что делу сему не только дан был ход, но, по всем соображениям, особливо же, по почерку возмутительных бумаг, пало подозрение на Каразина, и что государь, не решаясь по одному, хотя и весьма сильному, подозрению приступить к какой-либо решительной против него мере, встретив его на прогулке, спросил, как бы в удивлении, зачем он в Петербурге, и, узнав, что живет для тяжбы о 30.000 рублях, прислал ему сии деньги из собственных своих и приказал ехать домой[1].

Увлеченный вперед речью о Каразине, для полного очерка политического бытия его, я обращаюсь к связи иллюминатских происшествий.

По либеральным проектам Новосильцов был первое лицо из всего министерства и потому был он главным начальником комиссии законов, где тогда важнейшею работою было сочинение такой первой главы к первой части гражданского уложения, которая бы служила началом конституции, вместив в общие права лиц постановление об императорской фамилии, кои бы ограничили самодержавие. Известный Розенкамф был, по счастью, тупым орудием сих затей.

Неподвижность сих конституционных предприятий происходила особенно от того, что либеральное министерство наше не знало ни России, ни самой науки о представительных правительствах систематически и только путаясь в смешанных о сем предмете понятиях, отрывочно из чтения, наслышки и путешествий заимствованных, обмануло надежды императора, и, видя, что и в нем охота к установлениям сего рода охлаждается от того, что правление, чем более он входил в него, представлялось ему практикою, a не теориею, как оно и есть действительно, и озабочивало его занятиями гораздо существеннейшими, нежели мечтательные умозрения, то министерство, гогорю, начало и само мало-по-малу обращаться к частным целям и выгодам личным. Вскоре остался один тон либерализма, но самое дело упало, и связь между лицами, составлявшими министерство, ослабла и расторглась. Внешние обстоятельства, неудачи и опасности совершенно уронили систему политических мечтаний. Между тем, однако же, иллюминаты не потеряли времени, столь благоприятного для преуспеяния в их видах: Лопухин издал свои сочинения о внутренней церкви и проч., Лабзин напечатал похищенную, как говорили в ложе Новикова, рукопись: «Пастырское послание», составляющую один из самоважнейших иллюминатских манифестов о причинах приостановления их обществ, об ожиданиях и тайном их действии. Сверх того начал он издавать «Сионский Вестник», журнал совершенно иллюминатский. Новосильцов был причиною запрещения сей опасной книги, но через несколько лет, и именно по возвращении государя из Парижа, продолжение сего издания дозволено, и тот же Лабзин получил вторую степень Владимира за распространение благочестивых сочинений[2]. Это относится впрочем к статье духовного иллюминатства, здесь же поставлено только для разительнейшего сближения сих противоположных обстоятельств одного и того же лица.

Не помню точно в котором году, но, кажется, около 1807 года, явилось на горизонте петербургского иллюминатства новое светило: Грабянко(граф), поляк, член авиньонского общества пророков. В весьма короткое время сделал он великие успехи через m-me d'Atigny, жившую в доме Марии Антоновны Нарышкиной. Он познакомился с сею последнею и в комнатах Озерова, гофмаршала государя цесаревича, в Мраморном дворце, открыл ложу, в которую ездили: Нарышкина, m-me d'Atigny, Озеров с женою, Сперанский, служивший директором министерства внутренних дел, Лубяновский; бывший секретарем при графе Кочубее, и многие другие, которых имена можно видеть в бумагах Грабянки.

Как собрания сии открывались молитвою «Отче наш», ограничивались изъяснением Евангелия, не довольствуя пытливости некоторых слушателей, простиравших виды свои далее, то два из них, мне известные, Сперанский и Лубяновский, дошли до особенных свиданий с Грабянкою, y него на дому; но в то самое время, как они наиболее с ним сблизились, полиция взяла его под стражу, и в захваченных y него бумагах найдены не только список всех членов, но и дневник, в который записывал он с подробностью все разговоры бывших y него посетителей.

Смерть Грабянки под стражею кончила существование его общества в Петербурге, прежде нежели успел он дойти до распространения высших степеней, ибо в Авиньоне состояли они в том, что от молитвенных упражнений избраннейшие переводились в школу пророков, в которой каждый обязан был развивать в себе дар предведения, наблюдая за снами, вдохновениями и видениями, кои иметь может. Сии наблюдения записывались каждым членом, в виде журнала, представлялись обществу и, изъясняясь в его смысле начальниками, вносились в общую книгу сего нелепого прорицалища.

Около, сколько помню теперь, 1810 года приехал в Петербург, вызванный Сперанским, неизвестно кем ему указанный, славнейший иллюминат, католицкий монах, содействовавший Иосифу ІІ-му в предприятиях его против церкви, бежавший из Австрии, оставивший духовное звание и веру свою и сделавшийся преобразователем масонства в Пруссии—Феслер[3], человек с отличным умом, дарованиями и глубоким знанием наук философских, языков: латинского, греческого и еврейского, обративший все сии способы на систематическое опровержение св. Писания для замены учения веры иллюминатским. И сей человек выписан, с большими издержками, для преподавания еврейского языка и обучения его в критическом разборе книг библейских—и где же?—в Петербургской духовной академии!

Как действия его там принадлежат к иллюминатству духовному, то и будут представлены в своем месте.

Он вступил в самые короткие сношения с Сперанским, которого кабинет сделался ложею, ибо Феслер обещал преподать ему все высшие степени, без дальнейших обрядов, за письменным его столом и даже дать, впоследствии, такой перстень, который будет служить талисманом для расположения всеми иллюминатами Германии и действительно дал нечто на то похожее. Все сие было, вероятно, обычный обман иллюминатов, кои ищут, как показано в первой записке моей, обольстив значащих в правительстве людей разными обманами, поддельных нарочно для них таинств, управлять ими в видах своего общества. Но как Сперанский тогда ничего не знал о сем, а, при пытливости обширного ума, все знать хотел, то он не только совершенно попал в сети сего коварного иллюмината, да и, говоря о нем с восхищением, как о великом человеке, Магницкому, бывшему в дружеских с ним отношениях, до того пленил сего последнего, что уговорил его вступить в ложу, Феслером открытую, под названием: «Полярной звезды» в саду комиссии законов. Ложа сия, председательствуемая в тот день Сперанским, состояла из Феслера, Дерябина, Пезаровиуса, Злобина, Гогеншильда, и Розенкамфа. Протоколы сей ложи должны были поступить в руки правительства, при закрытии масонских лож, и впрочем Магницкий, в то время, как от всех отбирали подписки о масонстве, показал о сей ложе, к которой он принадлежал, объявив письменно, что оставил ее в 1811 году, по опасным ее началам, именовав и установителя ее, но не прочих членов, ибо сего не требовали.

Магницкий, не довольствуясь сим принятием, присутствовал на многих беседах Феслера с Сперанским в кабинете Сперанского, а о тех, на которых быть не мог, сей последний ему рассказывал. Таким образом выслушал он от него: теорию сотворения мира, теорию молитвы, веры, видений и пр., словом, все те обморочивания, коими древний иллюминатский обаятель сей искал приобрести двух пылких и, по положению их, значащих молодых людей. Прошло довольно времени в удивлении ему, ибо, действительно, не можно лучше злоупотреблять ума обширного и вместе тонкого, красноречия разительного и самых глубоких познаний в древностях, выворотив все сие наизнанку, самым коварным образом, для своей цели. Дошло дело до систематического и уже прямого опровержения христианства. Магницкий, хотя и весьма не набожный тогда, почувствовал какое-то непреоборимое отвращение от богохульств сего лжеучителя, особенно, когда он начал представлять Спасителя сыном Эсеянина, обманывавшим народ, для утверждения своего учения. «Как же вознесся Он при пятистах очевидных свидетелях?» возразил Магницкий. «Как все сии свидетели, до одного, умерли в пытках, утверждая сию истину?». «Это очень просто», отвечал Феслер. «Он стоял на горе и мог уйти зa камень». Сей безрассудный ответ так поразил Магницкого, что он объявил Сперанскому, что с сей минуты оставляет общество, презирает его, Феслера, и сим кончилось его иллюминатское поприще.

За сим вскоре последовало изгнание Феслера из Духовной академии, как во второй статье сей записки подробно будет рассказано; но Сперанский, обязанный по многим причинам и опасениям куда-нибудь пристроить сего изгнанника, который им выписан, определил его, для жалованья, в комиссию законов и потом поместил к одному из собратий ложи, свояку своему, К. С. Злобину, в саратовскую деревню, где он, сколько мне известно, завел училища и жил, доколе сделался в судьбе его новый благоприятный переворот, о коем будет говорено в своем месте.



[1] М. Л. Магницкий, сообщая эти сведения на память, несколько ошибается. Ред.

[2] Об А. Ф. Лабзине и его „Сионском Вестнике". См. „Рус. Стар.". 1894 г. № 9-12 И 1895 г., № 1 и 2. Ред.

[3] M. А. Магницкий писал свою записку на память ему изменившую. Феслер приехал гораздо ранее. Ред.

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Ср Авг 25, 2010 11:10 am Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




Есть немецкая книга, y нас запрещенная, доктора Линднера, в которой заключается вся история Феслера.

Между сим временем и тем, в которое, по возвращении государя из Парижа, в 1814 году, последовал наисильнейший прилив иллюминатства в Россию, учредились многие масонские ложи в Петербурге, Москве и даже в губерниях. Начальники двух из петербургских, граф Виельгорский и Ланской, неоднократно ездили в Вологду, равно как и некто Римский-Корсаков, к указанному мною Поздееву, старинному адепту Новикова, за наставлениями. Я упоминаю о сем для того, чтобы показать, как живущи общества сего рода, и как невидимая для правительств их нить верно сохраняется и скоро связывается со всеми возникающими того же рода учреждениями. Жеребцов, женатый на княжне Лопухиной, ввел, кажется, в ложу Пушкина. Не позже, как 1817 году масонство усилилось и сделалось так смелым, что, в бытность мою симбирским губернатором, тамошний помещик, князь Баратаев, открыто просил y меня дозволения открыть ложу в губернском городе. Тщетно уговаривал я его отложить сие предприятие, по причине соблазна, который произведет в народе заказ гробов и приискание черепов, кои не могут укрыться от людей его; он настоял до того и так нагло, утверждая, что в Москве граф Тормасов, по особенному высочайшему рескрипту масонство покровительствует, что я должен был сказать ему, что хотя бы это была и правда, то я не могу принимать от него высочайших повелений, а доколе не получу их в установленном порядке, должен руководствоваться общими узаконениями, которые тайные общества возбраняют, и потому, запрещая ему открывать ложу, прошу подать мне просьбу, им принесенную, для представления моему начальству, на письме. Когда же заявил он себя письменно мастером масонского стула и просил об открытии ложи, то я отвечал, что, для обстоятельного донесения о сем г-ну правящему министерством полиции, я прошу его доставить мне: 1-е, список членов его ложи, 2-е, статуты и, 3-е, катехизис оной. Он отвечал, что исполнить сего не может, а я, достав все от него требованное чрез полицию, представил графу Вязьмитинову с примечаниями на вредное учение сей ложи. Дело сие должно находиться в архиве особенной канцелярии министерства полиции. Представление мое осталось без ответа. Я выбыл из должности—ложа Баратаева открыта, распространена по всей губернии и до того усилилась, что начальник ее, отставной, кажется, гусарский поручик, дошел в короткое время до избрания его целым дворянством губернии, мимо старых и заслуженных людей, в губернские предводители. В Казани была также открыта ложа под председательством старого масона. Романовского, друга Лабзина и того Попова (что ныне тайный советник), о котором, в последующих статьях сей записки, много и подробно говорено будет. В числе петербургских лож ни одной не было не подверженной, более или менее, влиянию иллюминатов, но опаснейшие были: Элизена, Вейса и Лабзина, который, оставаясь от ложи Новикова и имея связи с германскими иллюминатами (Штилингом, которого соченения «Теорию духов» он перевел, a толкование на Апокалипсис под именем: «Победной повести» перевел и напечатал), восстановлял, так сказать, в своем лице иллюминатство, полуистребленное в царствование Екатерины II.

Некоторые из важных лиц духовных здесь не именуются, потому что были в связи с Лабзиным неформально, ибо он освобождал их от приемов и посещения обрядовых собраний; следовательно, неуместно было бы простирать предмет записки сей до связей, противных дружбы и приятельских сношений, входящих уже некоторым родом догадки, которой я стараюсь избегать, держась, сколько можно, за события, ежели не всегда пyбличные, то, по крайней мере, положительные.

В известной связи с обществом Лабзина была в сие время Александра Петровна Хвостова, женщина, прежде довольно свободной нравственности, но им обращенная к набожности, столько, по характеру сего рода обращений, учением Лабзина проникнутая, что писала и печатала письма к жене его, несущая печать самого восторженного воображения сектаторки.

He знаю, жива ли она? Но один из учеников ее остался теперь, некто Прянишников, которого, женив на своей воспитаннице, она облагодетельствовала и вывела по службе, помощью своих покровителей, до места довольно значительного, которое он теперь занимает.

Такого же рода творение иллюминатов служащий ныне в звании камергера Ковальков, воспитанник последних лет И. В. Лопухина. Он сделался известен, как некоторого рода иллюминатский святой, ибо, жив в доме Лопухина, в Москве, и углубляясь, под его руководством, в тайны иллюминатства, особенно же, в мистическое учение M-me Guyon[4], он имел какие-то чудесные явления, которые видел я, им самим нарисованные, в одном из знатных кабинетов в золотой раме. По приезде его после сих происшествий в Петербург он поступил под покровительство Плещеевой, которая поместила его в службу, ввела в значительные связи и содержала y себя в доме, женила на своей воспитаннице, сопричтя его, так сказать, к своему семейству.

Лица сии упоминаются в сем месте, потому что учители их играли значительные роли в иллюминатстве политическом.

Одним из известных тогда иллюминатов был Рябинин, брат умершего действ. стат. сов. Рябинина, числившийся по коллегии иностранных дел.

В другом роде—не знаю, жив ли,—был престарелый отставной профессор Петербургского университета Рязанов, трудившийся над открытием квадратуры круга, опровергавший законы Кеплера и, притом не сумасшедший, особенно занимавшийся всеми таинственными науками. Ученик его Никольский, упражняющийся также в сем последнем предмете и бывший с ним в сношении, служит теперь профессором математики в Казанском университете.

He задолго пред войною 1812 года выходит на зрелище сперва придворной и, наконец, духовной интриги новое лицо, которое впоследствии будет играть весьма важную роль и иметь гибельное влияние на дела правительства — Кошелев, упомянутый мною в первой записке. Маловажное обстоятельство вывело его из толпы суетливых, но неделовых искателей: Сперанский, бывший в 1808 или 1809 г. в Киеве, для свидания с дочерью, которая там воспитывалась, познакомился с женою сего Кошелева, урожденной Плещеевой, женщиной весьма добродетельной и почтенной, не молодых уже лет. Возвратясь в Петербург, он продолжал сие знакомство, которое обратилось в приязнь к тому временн, как Кошелева умерла. В сем скорбном для мужа ее обстоятельстве Сперанский еще ближе с ним сдружился и, когда в 1810 году открыт новый Государственный Совет, то Кошелев, по сей связи и давнишнему, в чужих краях, знакомству с графом Кочубеем, сделан членом оного, к удивлению всех, службу его знавших. Тут он начал деятельно интриговать, ища, с одной стороны, поддерживать связь свою с случайным тогда государственным секретарем, a с другой, стараясь как чрез него, так и чрез иные дороги, войти в кабинет императора и быть как-нибудь употребленным в политике того времени, ибо чем менее был способен к дипломатической службе, тем более искал снова вступить в нее.

Наконец, не знаю подлинно, через кого и при каком случае, но государю доложено, что он, по долговременной бытности в Вене, хорошо знает австрийский двор и может советами своими по обстоятельствам быть полезным. С тех пор Кошелев получил желанный к императору доступ и имел его, докладывая по венским депешам, ему сообщаемым, а, может быть, и по особенной переписке с Веною, которая была ему дозволена. Сие введение к его действиям было нужно, как из последующего видно будет.

В канцелярии министра внутренних дел Козодавлева служил в то время чиновник, до чина 4-го класса дошедший из низкого звания, без известности в делах и без всякой способности, кроме самого терпеливого искательства—Попов. Прикрывая сею незначительностью обширный и выгодный для себя по службе план большой деятельности, учился он в свободное от занятий время языкам английскому и немецкому и выучил их в таком совершенстве, что говорить и писать мог равно хорошо на обоих, и никто не мог заметить той отдаленной цели его, которой достижение составит предмет рассказа о нем во второй части сей записки.

2) Об иллюминатстве духовном.

Для ненарушимости порядка материй сей статьи должен я досказать предварительно первую часть повествования о Феслере, принадлежащую по роду своему к сей статье, а по времени—к годам предшествовавшим. Оно состоит в следующем: в первой статье рассказано его прибытие, цель его и упражнения в политическом иллюминатстве; здесь предлежит речь о действиях его в Невской духовной академии. После самого странного конспекта предполагаемых им преподаваний, которого, как признавались мне самому члены комиссии духовных училищ, никто из них не понял, конспект сей утвержден. Иллюминат взошел на кафедру одной из важнейших духовных академий в империи. Он истощил на первых шагах все прелести ума и красноречия для пленения своих слушателей и, по мере надежды на свои подпоры и на оплошность академического надзора, раскрывал от часу яснее цель и смысл иллюминатского учения. Восхищение студентов возбудило внимание духовного начальства. Оно обращено на тетради их, где, конечно, не было еще и половины того, что говорил профессор, но то, что нашли уже в них, почтено и, действительно, было достаточным для улики его в иллюминатстве. Феофилакт, член комиссии духовных училищ, выступил на единоборство с сим опасным лжеучителем. Бывшему тогда обер-прокурору Синода, князю Голицыну, принадлежит честь покровительства Феофилакта, облячение и изгнание Феслера из Невской академии. Но единомышленники изгнанного иллюмината не оставили Феофилакта не наказанным: по доносу, что он принял посвящение книги Ансильона, в которой якобы нашлось местами вольнодумство, он послан в Грузию, где и умер[5].

Теперь, оставляя Феслера в изгнании, до возвращения его странным случаем, который будет рассказан в своем месте, я приступаю к изложению главнейшей эпохи успехов духовного иллюминатства.

В государствах самодержавных, где счастье каждого зависит от царствующего лица, все внимание обращено на старание разгадать образ мыслей и чувств государя, дабы, сообразуясь с ними, прежде других упредить в угождении распределителю всех благ земных. И личная выгода, прельщаемая всеми возможными корыстями общежития, весьма в сем случае тонка и прозорлива.

Так было с покойным государем при возвращении его из чужих краев, по низложении Наполеона. Все акты прошедшей кампании несли на себе отпечаток того глубокого чувства набожности, которую получил он от частого обращения к Богу, в превратностях счастья, в благодарности к нему за чудесное избавление от бед, в изученной, на опыте, твердой на него надежде. Акт священного союза торжественно обнаружил сии его чувства. До возвращения его величества было уже гласно, что союзные монархи имели сношение с главою тугендбунда, Штейном; что известный духовною необычайностью крестьянин Мюллер имел с ними примечательное свидание в Пруссии; что наш государь виделся с главным мистиком Штилингом (Лабзин возвестил некоторые подробности сего свидания, издав на русском сочинение об оном самого Штилинга). Сего было довольно, чтобы все внимание обратилось на предметы духовные. Наряду с набожностию искренней и лицемерие, оку человеческому не проницаемое, и все секты основали на ней самые счастливые для себя надежды. В числе сих последних, методисты, иезуиты англиканского исповедания, неизвестно мне чрез кого, ввели в особенную доверенность к государю Кошелева, который против всякого чаяния, открыл тогда характер самый предприимчивый, соединенный с духом преобладания, тем более опасным, что он оградился устранением от себя всякой ответственности и всякого даже почетного или значительного наименования. Явилось образование соединенного министерства духовных дел и просвещения, таким пером написанное, которого никто из действующих в сем случае лиц не имел. Министр, сими двумя важными частями управляющий, отправляя каждый день в доме Кошелева важнейшие дела и докладывая государю не иначе, как в его присутствии, выходил не что иное как некоторый род директора над директорами обоих министерств; между тем Синод совершенно связывался в действиях, учредителем его, Петром Великим, присвоенных ему, ибо вместо прокурора его министр духовных дел облекался, по уставу, властью генерал-прокурора; а высшее над самым сим министром лицо получало права. обширнейшие, в некоторых отношениях, и самых прежде бывших патриархов. Тургенев, известный своим вольнодумством, сделан директором духовного департамента, а Попов, ничему не учившийся, кроме языков, нужных ему для чтения методистских книг, не имеющий понятия о науках—получил в свое управление департамент просвещения.

Сие распределение главнейших лиц соединенных министерств доказывает уже постороннее влияние, искавшее превратного хода или запутанности дел, для каких-либо своих видов; ибо нет вероятия, чтобы все сие вышло случайно.

Многие искатели окружили Кошелева. Ежедневные были, между прочими: Галахов, Попов, Ястребцов, военный министр Татищев, женатый на племяннице Кошелева. Знатнейшие члены Синода, приезжаюшие архиереи и даже все монахи и игуменьи, в Петербург за чем-либо прибывшие, являлись к нему на поклонение. И из сих посещений выходили разные повествования, одни других страннее.

Тогда методисты, устроив y нас или приметя сие положение наших духовных дел, устремили действие свое на Россию: явился славнейший из них Пинкертон, бывший некогда гувернером в доме княгини С. С. Мещерской, которая по приверженности своей к методизму и связи с Кошелевым, начинала играть важную роль.— Сей тонкий и пронырливый агент методистов успел учредить в России библейское общество, весьма полезное в землях протестантского исповедания, которое по догмату реформы отвергает всякое предание, представляя св. книги на суд каждого читателя, но не согласное с нашим вероисповеданием, которое, не воспрещая никому читать книг библейских, требует, чтоб мы не предпочитали собственных умствований изъяснению тех светил церкви, которых именует она отцами и после коих наследовали мы полное на все объяснение. Все лица, к каким бы они тайным обществам ни принадлежали, соединялись за одним столом библейского общества. Методисты явно господствовали. Они выслали Патерсона, Гендерсона, и употребили давнишнего в России их агента, купца Венинга. Первый, казначей общества, забыв самое бескорыстие пропаганды, взял себе квартиру, занявшую лучший этаж дома библейского общества, которому оставлены, затем, две маленькие комнаты внизу. Он выписал из Англии типографщика и переплетчика и начал разные спекуляции из огромных сумм библейских, кои слепое усердие к делу, по наружности благому, вместе с фанатизмом секты и пронырством искательств, понесли в казну его. — Один английский переплетчик общества получал 60.000 руб. за свою работу ежегодно. Начались два действия пропаганды:

Первое внутреннее, местным архиереям и начальникам губерний и мест воспитания поставлено в обязанность и отличие по службе распространение отделений общества, в городах и даже в уездах, в деревнях и школах.

Примечание. Пример гонения за противное был со мною, во время служения моего губернатором в Симбирске: городничий одного из уездных городов донес, что отставной майор Иванов (масон, покровительствуемый Лабзиным), получив чрез Лабзина разрешение на открытие библейского общества в городе, где жил он, снесся с местным протоиереем и, взяв с духовенством соборные хоругви и иконы, в сопровождении многочисленного народа, сделал процессию из церкви в дом свой. Находя подобные процессии, по распоряжению частных людей, не только противными полицейским уставам, но во многих отношениях и, опасными, я сделал должный выговор городничему, с предписанием, чтоб впредь сего не было. Государь изволил быть тогда в Москве. Вдруг приезжает ко мне курьер с строжайшим выговором за противодействие мое распространению библейских обществ и с предписанием покровительствовать их.

Второе, внешнее: Попов, избранный секретарем российского библейского общества, имея уже обширную переписку с Англией и Германией и переводя переписку Пинкертона с целым миром, начал занимать собрания сего общества тем предметом, который, под предлогом распространения св. книг, и истинную цель его составлял и был однако же явно противоположен утвержденным y нас его правилам. В них сказано, что российское библейское общество будет печатать Библии, без всяких толкований, что уже было несогласно с правилом нашей церкви, не отвергающей толкования св. отцев и соборов; но сие для того только в видах методистской пропаганды было постановлено, чтобы, устранив изъяснение законной власти духовной, заменить его изъяснениями секты. И вот каким образом сие выполнялось: сперва начали читать в собраниях выписки из писем со всех концов света, лондонским библейским обществом получаемых, об успехах раздачи книг священных; потом выписки сии стали подробнее, с примерами чудесного действия от чтения слова Божия на внезапное обращение неверующих лиц и, наконец, целых обществ идолопоклонников. Таким образом сделан нечувствительный переход от раздачи Библий к учению лондонского общества методистских миссионеров. Выписки сии отчасу делались подробнее и открытее и, наконец, читавший их обыкновенно Попов, предавшись всему жару сектаторства, начал, под их видом, читать весьма продолжительные проповеди в сем смысле и в таком восторге, что иногда принужден был отирать слезы. Письма некоего фон-Эсса, отпадшего от католической церкви священника, волновавшего сим средством умы в Германии и перегоняемого в разные места правительствами, составили главный предмет восхищений общества. Наконец захотели видеть успехи пропаганды и в России. Стали получать или подделывать подобные чудесности в письмах простых крестьян к библейскому обществу (не объявляя, что то были духоборцы, т. е. русские квакеры) и в них повествовались происшествия чрезвычайные. Методистское общество ассигновало важные суммы на поддержание российского библейского, дабы не замедлило оно своих успехов по недостатку денег. Попову воздвигнут памятник в зале лондонского библейского общества, помещением его портрета, в числе лиц покровительствующих сему делу. Под предлогом болезни, он сам, сопровождаемый Патерсоном, ездил в Лондон и в тамошнем библейском обществе, при 4.000 человек, говорил на английском языке речь, в которой объявил торжественно, что все наше духовенство сделалось уже библейским, что на сем языке значит: стремящимся к реформе, методистами предполагаемой. Возвратясь, он в отчете путешествия своего так ясно изложил преимущество духовности английской перед нашей, что митрополит Серафим, чтение сие слышавший, наконец возразил, что печатать сего не можно.

Приехали в Россию английские миссионеры, и, в числе их, славный проповедник Нилл (Knill), имевший целью отвлечение петербургских англичан от англиканской церкви. Он открыл свои собрания близ ее, в доме Сарептского общества и начал, в назначенные дни, проповедовать, при необычайном стечении англичан, немцев и русских, в числе коих была и княгиня Мещерская, учредительница библейского общества в Москве и издательница переводов методистских книжек, о коих будет говорено ниже.



[4] На котором оканчивают свое поприще все состарившиеся иллюминаты, кои, видев неудачу своих предприятий, а иногда и устрашась приближающейся смерти, не могут, по вековой их ненависти к положительной церкви, вдруг к ней обратиться, но ищут развлечь, так сказать, тоску совести своей какой-нибудь религией, в роде христианской, и тем охотнее вдаются в учение M-me Guyon, что оно, не обязывая их ни к каким постановлениям власти духовной, тешит пытливый их разум призраками мистических мечтаний и дает гордости их скорую надежду сделаться из отступников от Бога вдруг святыми, удостоясь чудесных откровений, видений и пр. Прим. Магницкого.

[5] Все эти сведения не точны. Ред.

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Ср Авг 25, 2010 11:12 am Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




Для отвлечения католиков от их церкви выписан Линдель, пламеннейший методист, под одеждою католического священника.

Он учредил насильственным образом, в самой католической церкви, свои дни для открытого проповедания против догматов католицизма.— Церковь в сии дни наполнялась одними методистами всех наций. Духовенство католическое, долго и тщетно жаловалось на сие насильственное водворение у самых алтарей его, раскольника, стремящегося их низвергнуть. Угрозы изгнания, по примеру иезуитов, заставили его прибегнуть к покровительству значительных лиц того же исповедания, и, наконец, с успехом, ибо пылкий и простерший слишком далеко самонадеянную свою дерзость Линдель определен в Одессу, в надежде, что там, вдали и не так гласно, пропаганда его учения пойдет успешнее; но, вместо того, встретив там итальянцев, столь же горячих к защите папы, как он к его ниспровержению, он возбудил совершенное смятение в церкви, где начали бросать в него яблоками, и сей шум, а особливо личная его опасность, заставили удалить его за границу.

Но на месте его, в Петербурге, явился Госнер, гораздо образованнейший и, хотя не менее враждебный к своей Церкви, но коварнейший и, наружно, более умеренный.

Немецкая лютеранская церковь, равным образом, не оставлена в покое. Приехал Беттигер, супер-интендент новороссийский, друг и единомышленник Линделя (тот самый, который после, украв казенную сумму, бежал в Саксонию, где, года два тому назад, по требованию нашего правительства, пойман и посажен в тюрьму). Он в реформатской церкви Св. Анны завладел большой залой и начал проповедовать методизм.

Таким образом, в одно и то же время, все положительные вероисповедания испытали систематическое нападение методистов, т. е. духовного иллюминатства, и можно ли представить, чтоб сие так вышло случайно?

Все духовные иерархии сих законных иностранных церквей протестовали против сего потрясения положительных их исповеданий, признанных и покровительствуемых правительством; но тщетно, ибо жалобы их устрашали высшие их начальства, поклонявшиеся случайности и, по сей причине, ничто не доходило до государя. Я могу о сем, ежели будет нужно, рассказать много удивительного.

Одно английское духовенство, поддерживаемое посольством сей нации, в ответ на опубликованный в английских газетах отчет об успехах миссионеров методистской пропаганды в Петербурге, отвечало весьма сильною и основательною статьею сей самой газеты, изъяснив, что безумно в успехах миссионерств, для идолопоклонников и диких учреждаемых, помещать Петербург и живущую в нем английскую факторию. Не знаю, кто писал статью сию, но она очень примечательна и была, кажется, написана менее для Лондона, чем для Петербурга, дабы сим средством довести сведение сие до государя; но вероятно никто не смел, по преобладавшему тогда духу, поместить ее в газетной для его величества выписке.

Все сии обстоятельства, ежели бы нужно было еще прояснить их, могут весьма сильно быть доказаны—и особливо подтверждены духовенствами всех упомянутых мною иностранных исповеданий, кои имели важную выгоду замечать ход сего гонения.

То же общество завело тюремные, поставив в цели их, под благовидным предлогом занятия нравственностью заключенных, чтение и толкование им Евангелия членами общества и раздачу в тюрьмах тех назидательных книжек, которые издают методисты; их переводила на русский—княгиня Мещерская; а в книжках сих, самым заманчивым, для простолюдинов, образом, под видом чудесных повестей, толковался непрестанно один, следующий догмат методизма: «к обращению и спасению самого ожесточенного грешника не нужна ни церковь, ни ее таинства, а одно чудесное действие Божие», и сие подкреплялось разными примерами.

Пропаганда сия имела так положительно сию цель, что когда один из директоров тюремного общества предложил, в полном его собрании, о необходимости священников всех христианских исповеданий для духовной помощи заключенным; то один из членов Синода возразил ему публично: «а члены-то общества на что?»—«Я не знал, что они могут исповедовать»,— отвечал директор и после сего ответа предложение его принято.

Ланкастерские школы обращены также в механическое содействие методизму. По следующему случаю: Греч, при заведении одной из сих школ в Петербурге, в виде спекуляции, для своей типографии, составил общество для распространения сих школ и особенно таблиц им для того напечатанных, по всей России, для деревень и войск, начиная с гвардейских до поселенных и армейских. При министерстве учрежден особенный комитет для содействия сему делу. Председатель сего комитета, заявленный враг иллюминатства, рассматривая таблицы Греча, приметил, что не только в складах, ничего по-видимому не могущих вмещать опасного, есть неприличное соединение слов, напр.: императрица-перепелица—патриарх-шут. Удивленный сею странностью, он обратил уже особенное внимание на таблицы чтения и нашел: сила солому ломит. Воды и царь не удержит. Где сила там закон ничто. Сие показалось ему, ежели не злонамеренным, то, по крайней мере, не безопасным в школах для народа и солдат. Он представил сии усмотрения. Они одобрены и по высочайшему повелению приказано запретив таблицы сии и отобрав их из всех школ, военных и других, заменить приличнейшими; но тут, замечанием сего противоборника методистов воспользовались методисты. Их собственные таблицы переведены и одобрены к повсеместному употреблению. Между тем, как заметить надобно, что то, чего не допустила y себя церковь англиканская, допускалось y нас; ибо две есть методы взаимного обучения: Ланкастера (квакера) и Беля (епископальной церкви). Первая имеет свои таблицы, которые состоят из мест, выбранных из Евангелия и приноровленных к учению квакеров и методистов; а вторая—таблицы, согласные с догматическим учением, не секты, а положительного англиканского исповедания.

Тщетно сей председатель комитета, столь грубо обманутый, кричал и писал, что ежели уже непременно нужно спешить обучением народа нашего и солдат чтению (между тем, как и читать еще мало для них безвредного), то возьмите один механизм ланкастерский и вставьте букварь и катехизис, в которых бы затверживались, по всей Империи, в селах и полках те святые догматы, которые посевают страх Божий, почтение и любовь к его помазанникам, покорность властям. Не только напрасны были вопли сии, но и обратили на него, хотя еще не явное гонение, но последнюю попытку к обращению сего несносного уже обличителя—в методисты!

Сам Попов приступил к сему миссионерству. После многих приветливостей и доверенных откровений, он сказал ему, что есть одно благочестивое общество, вооружающееся повсюду против неверия обуревающего Европу (он не подозревал, что сей профан знал тогда совершенно хорошо методизм и связь его с иллюминатством), что общество сие истинных христиан есть методистское, что оно имеет разные степени друзей и искреннейших (amis et intimes)—но вероятно o высших степенях каких-либо главных водителей он умолчал; что по особенному уважению к благочестию и отличным дарованиям значительных лиц можно быть приняту прямо в высшую (будто бы) степень des intimes, но что сие не иначе возможно, как присягнув и в чем же? «в том, что и тогда, когда присягающий переменил бы свой образ мыслей насчет методистов, то не перестанет он, согласно с видами их общества, противно собственному убеждению, в исполнение своей присяги действовать». Скрыв удивление от сей фанатической и неслыханной присяги его поразившее, обращаемый отвечал, что он никому, по догматам веры своей, кроме законной власти и в случаях ею определяемых, присягать не может. Разговор кончился, но и кончилась терпимость методистов. Началось тайное преследование, которое ожидало только случая к совершенному погублению человека тем более опасного, что ему доверены уже некоторые тайны общества, которых он хранить не обязался.

Линдель возвещал, что за ним идет тот, кому недостоин он развязать сапога. Он выписан и прибыл. То был Госнер. Для проповеди его против папы и католицизма, силою отворили для него двери обеих католических церквей, приходской и мальтийской, где я сам его слышал, при величайшем стечении лютеран, методистов всех наций и в том числе русских. Сим неудовольствовались: в доме графа Завадовского, на казенный счет нанята для него огромная квартира, за 4.000 рублей в год. Над кафедрою поставлена в ознаменование, что и сей апостол есть еще только предтеча, большая картина Иоанна Крестителя, и около двух тысяч слушателей, по подписке, по 25 руб. с каждого (50.000 р. в год), собраны для услышания таких проповедей, в которых, под предлогом католических, опровергались существенные догматы церкви господствующей.

Наконец, лжеучитель сей, от часу более предприимчивый, напечатал, на немецком языке, свое толкование на Евангелие, во многих местах противное христианскому учению, a в иных открыто опровергающее божественность Спасителя. Изъяснение его на Евангелие Св. Матфея, переведенное, сколько помню теперь, Бирюковым, служившим тогда в департаменте просвещения, и выправленное Поповым, на казенный счет напечатано, в очень большом количестве, вероятно, для рассылки по училищам, но в сие самое время обличено пред государем, по несчастью, такими людьми, которые, видя один отрывок сего обширного дела, всей связи его не обнимали, а изучить ее в порядке и с трудом не хотели, обращая таким образом дело Божие и государственное в некоторый род личности и интриги. Книга, до появления ее из типографии, остановлена и по высочайшему повелению сожжена. Госнер выслан за границу и, после многих похождений, занимает теперь какое-то место в Берлине. Попов и Бирюков преданы суду сената, обвинены и дело о них, как я слышал тогда, поступило в Государственный Совет[6].

Попов, сверх того вел обширную, на немецком языке, переписку со всеми духовными иллюминатами из славнейших в Германии, от Пестолоци до Бадера, который особенно забавлял петербургских своих корреспондентов разными чудесностями магнетизма. Я видел, как при отбытии Попова в Англию, перевозили для надежнейшего сохранения два шкафа сего, по-видимому, важного архива в такое место, где он казался безопасным.

Из сей переписки составлял он своеручные выписки, кои представлялись на дальнейшее усмотрение.

Мне показаны были две из них для устрашения силою сей партии. Я могу наименовать их, ежели будет нужно.

С великими предприятиями на правительство и лучшее общество Петербурга приехала, отовсюду выгнанная, m-me Krüdner — предшествуемая славою претерпенных ею гонений, за проповедывание истины и особенно известностью статьи одной из немецких газет, в которой был напечатан справедливый или подложный разговор ее, о принятом ею участии в заключении священного союза—ручались за успехи ее в России. И действительно, едва она явилась, как множество к ней поехало, особливо сектаторы всех родов. Она рассказывала посетителям довольно однообразно о высоких особах, y ней бывших, указывала, весьма гордо и напыщено, те места, где стоя (якобы на коленях) они с нею молились. Говорила, с жаром и красноречиво, о наступлении дней последних и утверждала, что Наполеон есть антихрист, так настоятельно, что даже когда было объявлено о его смерти, она не хотела ей верить, и говорила, что он бежал к туркам и от них, предводительствуя всею Азиею, опять явится.

С нею жил зять ее Беркгейм и жена его, которая и теперь, с главной ее ученицей, княгиней Голицыной (сестрой княгини Мещерской, урожденной Всеволожской) в имении коей, в Крыму, умерла m-me Krüdner, живут еще там, как слышал я, вместе. Беркгейм сей, тотчас определенный в службу, по рассказам сектаторов (последователей?) m-me Krüdner, был одним из примечательнейших примеров ее чудотворений, получив исцеление от смертной болезни, ее молитвою.

Вера в нее была так сильна, что когда государь (неизвестно мне почему) приказал выслать ее из города, то люди, к нему самые приближенные, не устрашились выставить ее портреты в своих кабинетах и открыто ездить посещать ее, в месте изгнания, за городом. Никогда иначе не мог я изъяснить себе сего сектаторского фанатизма многих, самых добрых из них, как тем, что не изучив основательно ни истории религии и церкви своей, ни ее догматов и чувствуя, в последней половине жизни, нужду в пище духовной, обращались они с сею потребностью к первому из окружавших их обманщику, который, злоупотребляя неведение и доверенность их, ловил их в сети своей секты, обольщая, между тем, гордость их легким переходом от жизни совершенно чувственной и порочной к высокой степени святости, ничего не расстраивая в привычках их. Много примечательных наблюдений имел я случай сделать в сем отношении потому только, что разные сектаторы, зная во мне человека им неприязненного, в течение семи лет трудились над зазывом меня в свои союзы, рассказывая многое, как о себе, так и о других.

Сверх того Попова, о котором говорил я подробно, было еще два, того же имени, сектатора: брат его Григорий Попов, откуда-то им выписанный, и Гавриил Попов, приставленный им к Кошелеву и служивший опорою сему духовному и телесному слепцу, в Царском Селе, на его прогулках.

Время, о котором говорю я теперь, от 1815 г. до 1824 г., было самое блистательное в владычестве сектаторства. Все пути были им заграждены, все главнейшие места в министерствах духовном и просвещения заняты. Царство его так было твердо, что оно не устрашилось открыто знаменовать свою силу грозными ударами гонения.

Некто Станевич (теперь, кажется, где-то директором гимназии), служивший тогда в канцелярии статс-секретаря Кикина, издал книгу: «Плач над гробом младенца». Сочинение довольно ничтожное, по весьма посредственному дарованию и тяжелому его слогу, но примечательное только по некоторым истинам в пользу православия и сильным выходкам против духовных сект. Места сии немедленно примечены сектаторскою полициею и указаны ею Кошелеву. Духовный цензор, архимандрит Иннокентий призван к высшему начальству для допроса: «по недосмотрению или намеренно он пропустил сию книгу?» Бедный инок сей (сочинитель лучшей истории нашей церкви) чрезвычайно немощный от примерно строгой жизни, слишком верующий и добродетельный, чтобы предать истину, которой святость в сии времена гонений для друзей ее наиболее дорога, отвечал небоязненно: «с намерением, ибо сам убежден в том же мнении». В тот же день Станевич схвачен полициею и послан в изгнание. Книга его из лавок и даже из частных домов, как самое опасное сочинение, отобрана и так истреблена под личным надзором Тургенева, что когда, по миновании сего времени, в 1824 году Станевич вызван государем, вознагражден и опять определен в службу, a книгу его приказано на счет его величества напечатать, то в целом городе не могли найти ни одного экземпляра. Архимандрит Иннокентий наречен епископом в Оренбург, для ссылки его туда и потом, по многим просьбам и в виде помилования, назначен в Пензу; но сраженный сими насилиями занемог в Москве, нуждаясь в самых необходимых потребностях, коих бы и не имел без призрения графини Орловой. Доехав до Пензы и вследствие сей болезни скоро скончался, жертвою гонений такой секты, которая непрестанно проповедует терпимость. Не буду упоминать здесь ни о квакерах, заведших в Петербурге свои училища, ни о поселении их на царскосельской дороге, под особенным покровительством и начальством тайного советника Джунковского, давнишнего методиста, но должен говорить о самой вредной и нелепой сектаторке Татариновой. Ей позволено жить в тогдашнем Михайловском замке, дабы могла безопаснее от полиции распространять свое общество. Занятие его состояло в каком-то особенном роде магнетизма. Люди, к нему приготовленные, входили в собрание и помощью быстрого кружения поодиночке, а иногда и вместе, до пены у рта и беспамятства, изнемогая в каком-то странном роде исступления, пророчествовали для знатных посетителей вещи, самые для них приятныя, a для прочих, что случится. Славнейшим из сих вещyнов был какой-то барабанщик. Кошелев с друзьями и племянницею (Татищевой), Галахов, Попов и один из племянников графа Милорадовича, который чуть было не сошел с ума от углубления в гнусные тайны сего общества, в которое вовлечен он был усерднейшим помощником и другом Татариновой, Пилецким, который был тогда секретарем тюремного общества. Отец Милорадовича, узнав о несчастном положении сына, прискакал из Малороссии (он зять графа Кочубея), хотел увезти его с собой, но, кажется, не успел в том, и сей молодой человек, ежели не ошибаюсь, вскоре умер. Священник Малов, весьма покровительствуемый тогда Кошелевым, был членом сего общества.

Старинный учитель Татариновой, какой-то престарелый скопец, живший где-то в предместиях Петербурга, почитался вначале патриархом сей секты. Попов и прочие почитатели его ездили принимать от него благословение, целовали руку и получали какие-то просвирки. У него были также собрания. Он назывался в обществе своем искупителем. Пели духовные песни и какая-то женщина пророчествовала. Он поссорился с Татариновой и до того был гоним сею случайною сектаторкою, что, наконец, схвачен и отвезен в Соловецкий или другой монастырь. (Дело сие весьма известно бывшему тогда обер-полицеймейстеру Горголи)[7].

В то время, как Феслер жил в своем саратовском изгнании, канцлер граф Румянцев случайно его там увидел. Возвратясь в Петербург и величая его пред государем великим и славным в Европе человеком, он успел склонить его величество на позволение ему приехать в Петербург. Таким образом все прошлое забыто и он явился опять на зрелище публичной деятельности. Иллюминат его ложи, бывший тогда директором царскосельского пансиона Гогеншильд, ввел его в милость Кошелева и в самое короткое время, сей опасный сектатор определен супер-интендентом в Саратов над всеми тамошними колониями, над их 120-ю училищами и 10-ю губерниями. Он ввел там самовольно особенного рода обряды, состоящие из литургии его сочинения, напечатанной в Германии, которой в лютеранском исповедании совсем нет. Протестантское духовенство вверенных ему губерний много на сие роптало, но не смело жаловаться, зная связи его в высшем правительстве.

Он, кажется, сохраняет сношение свое с германскими иллюминатами чрез сына, который ежели не живет теперь, то недавно жил в Германии.

Сим закрылось для меня зрелище духовного иллюминатства в течение пяти лет.

Сообщ [составитель] H. К Шильдер.



[6] Сообщаемые Магницким сведения не точны. Ред.

[7] В рассказе этом много неточностей. О Татариновой см. „Русскую Старину" 1895 г., № 10—12; 1896 г. № 1 и № 2.

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
Два доноса в 1831 году
Список форумов Против КОБ ("Концепции Общественной Безопасности") » Полезное чтиво
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах
Часовой пояс: GMT + 3  
Страница 1 из 1  

  
  
 Начать новую тему  Ответить на тему  


Powered by phpBB © 2001-2004 phpBB Group
phpBB Style by Vjacheslav Trushkin
Вы можете бесплатно создать форум на MyBB2.ru, RSS