Против КОБ ("Концепции Общественной Безопасности")
Добро пожаловать на новый форум, посвященный обсуждению современных лжеучений, ересей жидовствующих, и апологии Православия.
login.php profile.php?mode=register faq.php memberlist.php search.php index.php

Поиск в православном интернете: 
Список форумов Против КОБ ("Концепции Общественной Безопасности") » Статьи » Против Льва Толстого
Начать новую тему  Ответить на тему Предыдущая тема :: Следующая тема 
Против Льва Толстого
СообщениеДобавлено: Пт Янв 28, 2011 5:45 pm Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




Антикоб: Здесь я бы хотел размещать статьи против религиозного учения Льва Толстого.

Первой будет полемическая статья из дореволюционного журнала "Вера и Разум", своеобразный ответ известному философу Николаю Страхову на его панегирик Толстому.



По поводу литературных толков о графе Л. Н. Толстом.

[Ответ на статью в журнале] Вопросы Философии и Психологии, 1892 т. январь:
„Ответ на письмо неизвестного", Н. Страхова.

„Берегитесь, чтобы кто не прельстил вас.
„Ибо многие придут под именем Моим, и
„будут говорить: это Я; и многих прельстят"
(Мр. 13, 5—6).
„Тогда если кто скажет вам: вот, здесь
„Христос, или там; не верьте. Если скажут
„вам: вот, Он в пустыне, не выходите;
„вот, Он в потаенных комнатах, не верьте"
(Мф. 24, 23—26).


В январской книжке московского научно-философского журнала „Вопросы Философии и Психологии" в ряду статей находится краткая полемическая заметка Н. Страхова под заглавием: „Ответ на письмо неизвестного". Эта заметка, по-видимому, отличается искренностью тона, ясностью и определенностью воззрений автора. В ней нет намеков и недосказанных слов, на основании которых можно было бы неправильно понять мысль писателя. Но вместе с этим она произвела на нас довольно странное впечатление; думаем, что другого впечатления она и не может произвести на читателя, обладающего достаточной рассудительностью и воспитанного в духе христианской религии и церкви. Дело в том, что в ней г. Страхов указывает нам новый и, как он говорит, положительный способ отношения к графу Толстому, т.е. к его религиозному учению; но в тоже время повторяет старое мнение о нем, как о величайшем, гениальном писателе, проникнутом „истинной серьезностью и чрезвычайной глубиной религиозного стремления", которые и побуждают его правильно решать „тревожные вопросы человеческого духа".

В означенной заметке г. Страхов старается доказать „неизвестному", а в лице его и всем нам, что Толстой своей религиозной пропагандой „новой веры" не разрушает христианской религии, что он в сущности не идет против христианского учения о жизни и что, поэтому, он стоит в ряду защитников истинной религиозности, как основания чистой совести и непогрешимости разума в деле познания христианской веры. В подтверждение этой мысли он, в качестве эпиграфа к своей заметке, приводит слова Господа Иисуса Христа, взятые из Евангелия: „не запрещайте; ибо кто не против вас, тот за вас" (Лук. 9, 50). Таким образом на основании этих слов он советует нам не запрещать гр. Толстому в деле его религиозно-социальной проповеди. Очевидно, что означенным словам Господа нашего дано ложное освещение.

Преклонение г. Страхова пред религиозным авторитетом гр. Толстого доходит до такой удивительной степени благоговения, что он даже говорит следующие многознаменательные слова: „порицать Толстого — дело почти вовсе бесплодное" (sic!). Почему же? Потому что, по мнению г. Страхова, граф Толстой указал и указывает истинный, т.е. нормальный путь, по которому „нужно следовать Христу": „горячие, неутомимые искания привели его ко Христу", которого будто бы не знает „наше общество, сбившееся со всех путей и страдающее пустотой и нравственными уродливостями". По мнению означенного писателя, Толстой произвел „поворот умов, имеющий благотворное значение и действие" в области развития религиозного сознания и жизни нашего общества и народа. Графа Толстого не коснулось „самое обыкновенное зло — недостаток серьезности в душах". Ибо граф Толстой в совершенстве обладает „нравственной чуткостью и серьезностью". В нем преимущественно пред всеми заметна „неустанная работа ума и совести"; так как он преимущественно пред всеми обнаруживает „полную преданность требованиям совести" и „искание истины всею душою". При этом Толстой правильно „читает и изучает Писания", и всегда может „пожертвовать всякими низшими благами ради высших". Во всех этих отношениях, по воззрению г. Страхова, граф Толстой „есть великий и поучительный пример" для подражания: „он образец истинной серьезности в делах ума и совести". При этом означенный писатель, как бы мимоходом, указывает, что религиозные воззрения и настроение автора „Исповеди" и „В чем моя вера" имеют „величайшее и коренное сродство" с народными идеалами и народным духом; ибо народное религиозное мировоззрение имеет значение исходной точки для веры Толстого. Таким то образом г. Страхов дает историческое основание, оправдывающее фантастические измышления Толстого в области религиозной веры.

Из всего сказанного автор заметки выводит такое неожиданное для нас заключение: „совершенно напрасно мы вечно спрашиваем об одном: кому следовать (курсив у автора)? Требуется, напротив, знать, в чем (курсив у автора) мы обязаны следовать каждому, кому бы то ни было"? Нам „нужно пользоваться" религиозным учением и пропагандой Толстого, „нужно уловлять для себя огонь и свет, которыми пред нами горит эта душа" (sic!).

Таково существенное содержание импонирующей заметки. Как же после этого иначе можно назвать ее, как не „восторженным панегириком" или „курением фимиама" Толстому? После этого для нас становится непонятным и странным, когда г. Страхов замечает, что он „ни слова не говорит ни об авторитете церкви, ни об отношении Л. Н. Толстого к этому авторитету", и „не приглашает следовать" тому свету, который разливается по всей подсолнечной от „постоянной работы" и „неустанного труда ума и совести" гр. Толстого.

Если обобщим содержание заметки, то получим следующие многознаменательные выводы. По мнению означенного писателя, a) мы не правильно поступаем в деле веры, когда прежде всего и главным образом ставим вопрос об источниках христианской религии, прежде чем исследовать религиозную истину, мы спрашиваем кому она принадлежит, т.е. какому авторитету мы должны следовать. Такая постановка вопроса убивает в нас энергию исследования религиозной веры; ибо мы подчиняем себя внешнему авторитету. Отсюда следует, b) что мы должны оставить старую привычку и отыскать другой, новый способ отношения к религиозной истине. Этот способ есть, и он состоит в том, чтобы мы в деле исследования религиозной истины пользовались услугами всех и каждого, кого бы то ни было, в тех пунктах, в каких видим, что они проповедуют тот свет, который нам нужен. Мы должны ставить вопрос: „в чем моя веpa, а не где или у кого она"? Но не значит ли это проповедовать религиозный эклектизм, или синкретизм?! c) В качестве критерия, т.е. руководства и помощи, которые всегда чувствуются при исследовании, мы должны призвать неустанную работу совести и ума, по примеру Толстого, который для нас очень поучительный в этом именно отношении. A что это так, видно из того, что, благодаря неустанным исканиям своей совести и ума, Толстой нашел нормальный путь, по которому мы должны следовать Христу. Отсюда следует, d) что порицать Толстого, будто он извращает христианскую веру, дело совершенно бесполезное. Итак, в качестве pia desideria указывается нам на то, чтобы наша работа в деле познания христианской веры шла не по традиционному пути, веками проложенному и утоптанному, а по-новому, указываемому учителем „Нового Евангелия"!

Эти рассуждения, по нашему мнению, обобщают и иллюстрируют собою различные мысли, или толки о Толстом, разбросанные по светским журналам и газетам известного направления. Неужели же это проповедь истины, против которой „ничего никто не может возразить", как самообольщенно и напрасно думают поклонники Толстого? Неужели правда этих слов исключает всякую возможность каких бы то ни было критических замечаний? — Итак, какое значение имеет это мнение о достоинстве гр. Толстого, как религиозного учителя и примера для подражания „в следовании Христу"? Из какого источника оно проистекает? Где мы должны иметь критерий для исследования христианской истины? В чем мы должны видеть гарантию правильного понимания учения Христа и истинный путь следования Ему? Решение этих вопросов представляется очень важным и своевременным в виду того, что вопрос об источниках и основаниях веры, возбужденный антицерковной доктриной, волнует общественное сознание и мнение и не дает им желанного покоя.

Конечно, нет предмета более важного для каждого христианина, чем правильное исследование истины христианской религии. Если ум и совесть наши не опутаны сильнейшими предубеждениями и если они хотя немного руководствуются в своей познавательной деятельности духом беспристрастного исследования, то мы не можем не признать своей обязанности исследовать религиозную истину, т.е. знать, действительно ли она божественного происхождения и имеет значение неизменного авторитета. До тех пор, пока не взвесим беспристрастно всех доказательств, которые могут быть приведены в пользу откровенной истины, мы не можем без явной опасности самого пагубного заблуждения ни остаться спокойными в своем исследовании и искании религиозной истины, ни найти твердой и устойчивой точки опоры в своем уме и совести. Усвоение существа христианской религии, т.е. истинного разумения учения Христа Господа и правильное следование Ему, вот что составляет религиозное убеждение каждого истинного христианина. „Се есть живот вечный, да знают Тебе единого истинного Бога, и его же послал еси Ииcyc Xpиcma" (Ин. 17, 3). Таким образом, по мысли Божественного Основателя нашей веры, в искреннем и неутомимом стремлении познавать Христа и следовать Его учению и жизни заключается задача и цель жизни каждого христианина. Оно же проникает собою всю историю распространения христианской религии. И чрез это исследование христианин не опасается поколебаться в своем убеждении: ему нечего бояться этого исследования. Христианская религия взывает к разуму и совести, и, представляя свои доказательства, требует самого тщательного исследования их; и к этому исследованию обязан прибегать всякий христианин, по учению Иисуса Христа и Его Апостолов (Лук. 24, 27; 2 Петр. 3, 18; Кол. 1, 9; 2, 8; Рим. 1, 5; 14, 25; 2 Кор. 10, 5). Христианская религия не колеблется сделать этот вызов. В качестве основного средства для установления различия (в чем бы оно ни состояло) между ложной и истинной верой во Христа, всегда существовала и существует нравственная обязанность для каждого, кто только утверждает, что верит в Евангелие, искать и исследовать. „Все испытывайте. хорошего держитесь (1 Фесс. V, 21), и будьте всегда готовы всякому, требующему у вас отчета в вашем уповании дать ответ с кротостью и благоговением" (1 Петр. III, 15). И чем более христианин ищет истину, чем тщательнее и глубже исследование, тем сильнее и тверже становится его вера. И это исследование истины, основанное на религиозной потребности, благотворно действует на душу; оно клонится к тому, чтобы возвысить нравственную природу и развить духовные силы человека; оно касается вечности и бессмертия; оно ведет не только к созерцанию дел и учения Божественного Основателя нашей религии, но вместе с этим старается найти верный путь к Его благоволению и источникам откровения Его воли. Оно не останавливается в своих успехах, пока не найдет твердого основания в истории веры и не перейдет в совершенное убеждение. Потому, это знание „подобно", без сомнения, „сокровищу, скрытому на поле. которое, найдя, человек утаил", и „жемчужине, которую купец нашедши, пошел и продал все, что имел и купил ее" (Мф., XIII, 44—46).

Так понимаемое религиозное знание устраняет всякое сомнение посредством положительных доказательств истинности и достоверности христианской веры. Оно сообщает прочное убеждение в непреложности своих оснований и сердечную уверенность, которая возвышается над безотрадными и беспокойными сомнениями и недоумениями гордого ума. Религиозная вера, опирающаяся таким образом в своем развитии на исследования разума и совести, не может быть простым или, как говорит гр. Толстой, „вредным предрассудком" воспитания и „устаревшим обычаем", от которых легко можно освободиться, но делается несокрушимой; а все нападки и насмешки хулителей истины и все умозрения неверующего ума только скользят непременно над нею и производят так мало впечатления, как морская пена на твердую скалу. Ибо, истинный христианин не ищет неисследованной и неизвестной веры: он знает, в Кого верует (2 Тим. 1, 12), он чувствует творческое могущество каждой исповедуемой им истины; его сильная и непоколебимая вера, освещенная сознательным убеждением, есть та творческая сила, которой обещано и горы преставлять (Мф. 17, 20).

Это истинное искание божественного основания христианского упования, т.е. Христа Господа и Спасителя, всегда было предметом высочайшей и первостепенной важности. К этому направляется все лучшее в христианстве: христианская наука и искусство, философия и практическая жизнь христианских народов. В этом деле проявилась, так сказать, вся душа христианства: и нравственная чуткость, и истинная научная серьезность, и чрезвычайная глубина религиозного стремления, и полнейшая преданность требованиям христианской совести, и правильное чтение и изучение источников веры, и пожертвование всякими низшими интересами ради высших, — и все эти свойства разума и совести проявились в христианстве в совершенной чистоте и полноте. Достаточно развернуть правдивые страницы христианской истории, чтобы убедиться в истинности сказанного вами. Напрасно, поэтому, говорят нам Толстом, как о таком человеке, у которого одного, преимущественно пред всеми, в совершенстве обнаруживаются указанные свойства разумной деятельности в деле „искания Христа"; напрасно указывают на него, и говорят: „вот здесь Христос"! Без сомнения. несправедливо поступают те люди, которые во имя своих взглядов решаются утверждать, что в настоящее время нет мыслителей, общественных деятелей и ученых, которые бы „искренно и усердно" служили Христу и следовали бы за Ним. Указанное нами свойство религиозной веры и знания христианского получается вследствие того, что истинная христианская вера всегда ставит себе вопрос: кому именно должно следовать в деле познания и исследования религиозной истины, вопреки мнению самонадеянных мыслителей, что мы должны знать только, в чем обязаны следовать каждому, кому бы то ни было. Ибо, христианское знание и религиозная вера опираются в своих глубочайших основаниях не на бесчисленное множество разнообразных религиозно-нравственных воззрений, существующих вне его, из которых оно будто бы и должно составляться, как естественное следствие. Нет! оно не есть механический агрегат, а имеет особенное и самобытное происхождение и историческое существование, независимо от всех религиозно-философских представлений, существующих без него. Ибо оно заимствует свое предметное содержание из религиозного сознания, исторически живущего во вселенской церкви. Наш богослов-догматик, преосвященный Сильвестр, говорит: „церковь не есть только общество верующих, продолжающее непрерывно свое существование в непрерывно сменяющемся ряду пастырей и учителей, равно как пасомых и поучаемых, а общество, живущее непрерывно одними и теми же неизменными духовно-благодатно-жизненными началами, которые положены были в основу его при самом его начале. Она непрерывно владеет тем же достоянием истины Христовой, какое даровано было ей чрез апостолов в самом начале, в ней никогда не прерывает своего присутствия и действия тoт же Дух истины, который наставлял апостолов на всякую истину (Ин. 16, 13), и который, по обетованию Спасителя, имел быть с ними, конечно, в лице их преемников, во век (Ин. 14, 16), в ней непрерывно живет по своему существу тo же религиозное сознание, которое лежало в основе жизни христиан первенствующей церкви, равно как не прерывается и тот дух веры, которым проникались они и руководились в разумении истин веры" (Опыт Правосл. Догмат. Богословия, т. 1, 2-е изд. § 6, 16—17). Это исторически-достоверное, всеобщее сознание христианства, живущего одними и теми же началами веры, находящимися в памятниках, не подверженных спору, есть основание, на котором прочно развивается религиозное учение христианской веры. Христианская вера, поэтому, всегда спрашивала и спрашивает: можно ли тому или другому следовать в деле познания Христа? Для христианской веры всегда важно знать aвтоpитeт того свидетельства, из которого почерпается содержание веры. Вера для утверждения догматической истинности и исторической достоверности известного религиозного учения всегда ставит вопрос: кто именно сообщает его, когда и откуда оно приходит? Она всегда спрашивала: где должно искать истину? и находила ее во всеобщем христианском сознании, подобно тому как Евангельская жена искала драхму, но в своем доме; человек, просивший хлеба, стучался, но у дверей своего друга; и только тем истинам веры усвояла характер безусловной верности и непреложности, которые по своему происхождению восходят ко Христу, как преподанные Им Самим, проповеданные Его апостолами и сохраненные в живом историческом сознании вселенской церкви в своей первобытной чистоте и полноте. Ибо, общехристианское или общецерковное сознание отнюдь не вносит чего-либо нового в область веры, нисколько не увеличивает круга ее содержания, а, заимствуя все готовым из божественного откровения, только сообщает истинам веры особое освещение и изъяснение в трудах великих христианских учителей и особенную внешнюю (историческую) форму, сообразно с потребностями времени. Выраженная в общецерковном сознании истина веры не есть что либо новое или иное по отношению к вере, а составляет единое, по внутреннему своему существу, неразрывное целое. „Как солнце — это творение Божие", говорит св. Ириней Лионский, „во всем мире одно и то же, так и проповедь истины везде сияет и просвещает всех людей, желающих прийти в познание истины. И ни весьма сильный в слове из предстоятелей церковных не скажет иного в сравнении с этим учением, потому что никто не выше учителя, ни слабый в слове не умалит предания. Ибо так как вера одна и та же. то и тот, кто многое может сказать о ней, не прибавляет, и кто — малое, не умаляет. Большее же или меньшее знание некоторых, по мере разумения (каждого), состоит не в изменении самого содержания, не в том, чтобы измышлять иного Бога... или иного Христа, или иного Единородного, а в том, чтобы тщательно исследовать мысль сказанного в притчах и соглашать с содержанием веры, и раскрывать ход дел домостроительства Божия относительно рода человеческого" (Contr. haeres. Lib. 1, cap. 10, n. 2 и 3). Итак, по мысли Иринея Лионского, исследование и раскрытие исторической веры — вот та широкая область, которая отводится для деятельности личной мысли человеческой в делах веры! Неизменность же догматического содержания, в котором не может быть ни приращения, ни убыли, — вот тот предел, до которого может простираться и за который не вправе выходить деятельность веры и разума! Значит, по мысли Иринея, всегда тождественное религиозное сознание, никогда не ветшающее, но всегда возрастающее и преуспевающее в познании Сына Божия и близящееся к достижению своих заветных надежд и стремлений, т.е. к соединению веры (Еф. 4, 13), должно служить критерием и формальным (руководительным) началом при научном, и только научном исследовании веры. Это же воззрение есть всеобщее убеждение церкви, проходящее чрез все века ее исторического существования и жизни. „Не в разуме, нередко отрешающемся от живой истины, или пересоздающем ее по своему произволу, заключается руководительное начало веры, a в духе истины, или духе веры, живо и непосредственно присущем религиозному сознанию всей церкви и всегда нераздельном с его природой" (Сильвестр, Опыт Правосл. Догм. Богосл., т. 1. § 10, 43 стр.). Оно находится в историческом живом слове веры, непрерывно проповедуемом, и близком к самому сердцу каждого верующего (Рим. 10, 8), ибо оно живет в этом сердце, по прекрасному выражению Иринея Лионского (Contr. haer. 1. III, ср. 3)...

(продолжение следует)


Последний раз редактировалось: antikob (Сб Янв 29, 2011 1:41 pm), всего редактировалось 1 раз

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Пт Янв 28, 2011 5:47 pm Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




Итак мы видим, что христианское исследование религиозной истины никогда не отрешается от всеобщего религиозного сознания церкви, а всегда живет им, как своей жизненной стихией, всегда одушевляется и глубоко проникается духом веры, всегда присущим всей церкви, и внимает живому слову веры, проповедуемому везде в церкви. Мы видим, что целость и единство христианского миросозерцания веры служит исходной точкой исследования религиозной истины веры, и идеальный свет его руководит сознательным стремлением каждого познать основания веры христианской. В этом именно миросозерцании христианская вера знает, чему обязана она следовать; — и не ищет на стороне, „у кого бы то ни было", основных положений, а может, пожалуй, что-либо заимствовать только для научного подтверждения откровенной истины. Здесь именно находится и тот путь и средства, которыми всего удобнее и успешнее можно достигнуть „смысла веры и жизни", как теперь часто говорят с легкой руки гр. Толстого. В этом состоит и сущность исторического прогресса в развитии христианской веры. Поэтому вполне справедливо говорит наш отечественный богослов, что „кто живой член церковного организма, тот не может не считать для себя безусловно обязательным то, что составляет в нем внутреннюю жизненную норму, долженствующую одинаково определять и к одному направлять всю духовную жизнь каждого его члена" (Сильвестр, Опыт Пр. Догм. Богосл., Т. I, § 7, 22 стр.)...

Значит, христианская вера прежде всего и главным образом убеждается в достоинстве авторитета, сообщающего религиозную истину, в достоверности органов ее; сначала она спрашивает: откуда идет религиозное учение и где оно находится, а потом уже производит исследование. Значит, не безразлично относится она к источникам религиозного знания, и не из всякого, поэтому, источника почерпает для питья воду; а только из того, относительно которого она знает, что вода его не заражена нечистотами и грязью. Правда, и из нечистого источника можно получить воду, годную для питья, но не иначе, как чрез искусственный процесс очищения. Но зачем без настоятельной нужды прибегать к этому чрезвычайному способу, когда в христианской церкви, по выражению св. Иоанна Златоуста, „ключи текут, хотя бы никто не черпал из них, и родники источают воду, хотя бы никто не брал ее, и реки бегут, хотя бы никто не пил из них..." (Беседа 1-я о Лазаре. Бес. к Ант. нар. Т. 1, 16).

Ho нам в настоящее время рекомендуют религиозный синкретизм (сближение религиозных сект) в качестве единственно правильного способа составления религиозных убеждений. Старая языческая доктрина снова выдвигается на первый план и ей стараются подчинить религиозную совесть христианских народов. Пред нами по мановению болезненной фантазии Толстого выступают из глубокой древности Конфуций, Будда, Зороастр, Сократ, и все они ставятся в один ряд наравне со Христом, Господом и Спасителем нашим. Это обстоятельство напоминает нам тот исторический факт, когда древние римляне в свой пантеон свозили со всех концов тогдашнего света различных богов и думали этим оживить свою религию, подорванную в корне их рассудочной философией. Как тот факт имеет поучительное значение; так не менее поучительным представляется и это явление в религиозной области последнего времени. Теперь говорят, что мы не должны стараться знать, откуда, т.е. из каких рук должны идти наши религиозные познания веры, — это дело бесполезное и второстепенное; a должны ставить вопрос: в чем наша вера? и искать эту веру по всему свету. Ибо, все веры хороши и все религиозные знания человеческие имеют долю истины, и на основании их-то мы можем и должны раскрывать религиозную потребность составить свою веру. Веру можно находить в атеистических сентенциях Будды, в религиозно-аскетических воззрениях Конфуция, в философских рассуждениях Сократа, равным образом в религиозно-философских представлениях Екклезиаста, и в Евангелии Христа Господа. С этой точки зрения становится вполне понятным, когда Толстой в предисловии к своему „Новому Евангелию" говорит, что „ему кажется маловажным знать, кому и какому времени принадлежит известное Евангелие, известная притча и т.под.", и что также „вопрос о виновнике Евангельского света представляется на его взгляд маловажным". И если Толстой часто обращается к Евангелию, то не иначе, как потому, что стремится усвоить Евангелию свои собственные воззрения на „смысл жизни": Евангелие ему дорого настолько, насколько его разум открывает в нем указание „смысла его собственного существования и смысла жизни". Вот почему Толстой и его ревностные последователи рыщут по всей религиозной литературе; при своих, или при чужих, частно ли или публично, они никогда почти не говорят о своей вере ничего такого, чего не старались бы подкрепить и словами Евангелия, равно как и других книг. Таким-то образом религиозная вера должна развиваться на основании всяких религиозных учений, безразлично какого бы происхождения они ни были, лишь бы только в них можно было слышать отголосок своей веры. Таким то образом естественное стремление узнать: „в чем моя вера?" должно проверяться совокупностью элементов религиозной веры, разбросанных в тех или других религиозных верованиях. Не это ли механический эклектизм, который ставится в основу исследования религиозной веры, спрашивающей: где и в чем находится она?

Как же смотреть на эту форму естественного религиозного сознания?

В ней таятся гибельные ошибки, причина которых лежит именно в том, что на первый взгляд составляет самую привлекательную сторону ее, т е. в широте построения. И это естественно. Нельзя же, в самом деле, слить в одно органическое целое элементы религиозной веры, по существу разнородные. Если мы будем, подобно гр. Толстому и его последователям, стремиться к этому во что бы то ни стало, то в наших религиозных понятиях неизбежно окажутся, взамен органического слияния объединяемых воззрений, механические спайки, недомолвки и замаскированный наклон в ту или другую из принимаемых сторон, что мы и видим в религиозных представлениях Толстого, симпатизирующего мертвому учению атеистического буддизма. В таком случае в область веры могут быть собраны все те религиозные воззрения, все те формы религиозно-исторической мысли, в которых выразились представления того или другого времени, того или другого лица, со всеми их особенностями, со всеми субъективными примесями, что мы и находим в различных сочинениях гр. Толстого...

Когда говорят, что вера должна устрояться по „сказаниям каждой веры", то чрез это проповедуется, по-видимому, широкий взгляд на историю развития религиозной идеи, раскрытой вполне в христианстве. Так дело, по-видимому, представляется и у Толстого, когда он о христианстве говорит в своем предисловии к „Новому Евангелию", что „оно есть самое чистое и самое совершенное метафизическое и этическое учение, что мысль человеческая никогда не поднималась выше этого учения и что наиболее высокая деятельность ума человеческого никогда не обнаруживалась вне его". Но это замечание Толстого о христианстве имело бы значение истины только в том случае, когда бы он под христианством разумел божественную религию Господа Бога нашего, Иисуса Христа, а не гениальное только творение. Отсюда следует, что указанный взгляд, в сущности, стремится так или иначе поколебать общехристианскую веру в ее глубочайших основаниях и источниках. Ведь, для чего иначе Толстой говорит о важности сравнительного изучения религиозных верований, принадлежащих различным религиозным законодателям и философам, как не для того, чтобы поставить Христа, как гения (а не как Бога), на один уровень с Буддой, Сократом, Конфуцием, Соломоном? Чрез это сравнение надвигается облако, которым думают заслонить лучи божественной религии Иисуса Христа. Ибо христианство здесь рассматривается, как естественное метафизическое и этическое учение, в котором обнаружилась в высочайшей степени деятельность ума человеческого. Правда, говорят, что оно превосходит глубиною своих истин все религиозно-философские учения и верования; но тем не менее отрицается его божественное происхождение и, таким образом, оно становится в один ряд со всеми верованиями, которые возникали вне его. Ибо Толстой в предисловии к своему „Новому Евангелию" осмеливается утверждать, что „Иисус (Христос) не есть Бог, a гениальный человек". Что же сказать нам об этой несчастной параллели, которая в такой или иной форме в настоящее время проводится между христианской верой и другими религиозными верованиями?

Мы согласно с авторитетом новейших апологетов христианства утверждаем „бесконечное расстояние между Иисусом Христом и прочими учителями, безграничную бездну между христианством и другими религиозными учениями" (Фаррар, Историч. свидетельства об Иисусе Христе: лекции, чит. в Кембриджск. универ., 94 стр.), и именно потому, что мы веруем, что Господь наш Иисус Христос есть Бог (Ин. I, 1). Поэтому и научное изучение естественных религиозных верований может иметь значение только апологетическое по отношению к религии христианской и отрицательное по отношению к ним самим. Чем более будут известны нам естественные религии, существующие вне христианства, тем более воссияет пред нами божественный свет Евангелия нашего Спасителя, и мы увидим, что даже золотой идол естественного человечества стоит на глиняных ногах. Ибо, над могилами древних мудрецов и религиозных учителей человечества, в жалобе воющего ветра, слышится: „мир своей мудростью не познал Бога" (1 Кор. 1, 21). Поэтому-то спрашивает знаменитый английский богослов Фаррар: „может ли благоразумный мыслитель, хотя бы он не веровал в христианство, допустить возможность сравнения одной из так называемых священных книг, или их писателей, или изложенных в них систем с Евангелиями, или со Христом, или с христианством?" (ibid. 98 стр.). Поэтому то женевский профессор философии Эрнест Навиль говорит, что „вопрос о божественности религии или невозможен, или возможен только по отношению к одному христианству" (Вечная жизнь: публич. чтения, 2-е изд. 112 стр.). Поэтому ставить в один ряд христианскую веру и религиозную веру, находящуюся вне христианства, — это грубая несправедливость и ничем не оправдываемое богохульное поругание святой истины. И так как было бы странно усвоять безусловный авторитет и значение изменчивым естественно-религиозным верованиям, лишенным божественного откровения, то, очевидно, мы вправе относиться к ним отрицательно, а не положительно, как думают некоторые „новые философы и богословы". Отсюда следует, что первым условием для успешного исследования христианской веры должно быть строгое различение ее от естественных религиозно-философских верований и учений, а не слитие в одно, что мы находим в различных пунктах учения гр. Толстого и ему подобных мыслителей (разумеем буддийское учение о непротивлении злу и пантеистический детерминизм, выраженный им ясно в романе „Война и Мир"). Вместе с этим для нас становится понятным и то, почему христианскую религию нельзя считать частным и только естественным явлением, подтверждающим закон общего естественного развития религиозного сознания человечества и только завершающим его, как думает Толстой; ибо она, по своему божественному достоинству, стоит выше всякого сравнения, и в этом отношении не может идти в один ряд с различными не христианскими верованиями. И серьезные мыслители этого никогда не оспаривали. To правда, что древние мудрецы и религиозные законодатели проповедовали те же самые истины, к каким в настоящее время приходят люди чуждые христианского откровения и иногда понимают их таким же точно образом, как понимали в древности; но можно ли только поэтому говорить, что при определении содержания веры мы должны обращаться к „каждому, кому бы то ни было", из руководителей естественного, т. е. не христианского человечества?..

Свободное сравнение всех религий, или вер между собою, с целью узнать „в чем моя вера" и нравственный кодекс, приводит к тому печальному выводу, что христианская вера рассматривается, как естественная гипотеза человеческого ума, которую можно или принимать, как предмет веры и правило разумной жизни, или отвергать, смотря по степени своего духовного развития и по количеству и качеству собранных фактов и положений в пользу этой гипотезы или против нее. Здесь вера в сверхъестественное отстраняется и происходит несчастная потеря Христа, Искупителя и Бога. Когда мыслители „известного круга", недовольно понимающие существо христианства и Евангелия, думают видеть в них не более как естественное религиозное учение, поставленное под санкцию чуда церковью (как говорит Толстой), тогда они, как „наружно честные должники" (по выражению св. Василия Великого: „О Св. Духе", гл. 10), ссылаются на то, что всякая религиозная истина есть истина, что потому-то ее и должно принимать, и что нисколько не важно знать, откровенная ли это истина веры или нет; отсюда и вопрос о сверхъестественном в христианстве, по их мнению, есть напрасный вопрос. Но мы видим, что когда люди, чувствующие свет Христа, удаляются от общехристианской веры в Него, в душе их происходит кризис, показывающий именно всю важность вопроса о сверхъестественном в рассуждении о достоинстве веры, даже для тех, кто не отличает проблесков сомнительной надежды знать истину самостоятельно от полного света исторической очевидности и божественного авторитета, на которых основывается христианское религиозное миросозерцание. Мы видим, что когда ум чувствует в себе сильное колебание веры в сверхъестественное достоинство христианства, образ истинного Христа и Бога затмевается в его глазах; мало-по-малу Христос перестает быть для него Богом, свободным, живым и личным, к которому душа обращается, как к своему Господу и Отцу. Что тогда остается? Какою тогда скорбной и безутешной представляется жизнь веры!? Для разума и совести, отвергающих истинного Христа, пустеют небо и земля. Ведь сверхъестественное в христианстве есть естественная область жизни христианской души, сущность ее веры, основа ее надежды и желание ее любви. Переставая верить в божественное достоинство христианской веры, душа теряет тайну жизни божественной, что мы и видим у Толстого, отрицающего значение таинств христианской религии. Такая душа мало-по-малу лишается истинного благочестия, правды, гения и „падает в прах, а иногда — в грязь" (Э. Навиль, Вечная жизнь, 86 стр.). Такая душа находится в положении путника, сбившегося в дороге: она бросается на тусклый огонь, который ей мелькает вдали, не разбирая, что это, может быть, болотный огонь, или огонь в притоне разбойников.

Необходимый элемент христианской веры есть сознание божественного достоинства ее. Поэтому, если это понятие опровергается, если „христианство, по глубоко справедливому замечанию Преосвященного Амвросия, Архиепископа Харьковского, смешивается с языческими религиями" („Вера и Разум", 1892 г. № 2, от. церк., 60 стр.), в таком случае не имеет никакого значения христианское учение о личном и живом Боге, о троичности Лиц в Боге, о грехопадении человека и благодатном восстановлении его, о тайне искупления чрез Единородного Сына Божия и усвоении этого искупления людям, о церкви, о таинствах, о воскресении, о загробной жизни и личном бессмертии человека, т.е. обо всем том, что составляет основу христианского мировоззрения. И действительно все это отвергается Толстым и его последователями. „Но, говорит Фаррар, христианство без его Искупителя, без его санкций и надежд, — христианство, лишенное обещаний в будущем и истории в прошедшем, — христианство, основанное на суеверной доверчивости и распространенное силой лжи, не есть то христианство, в святости которого мы убеждены, за которым мы хотим удержать это название" (Историч. свидет. об И. Христе, 19 стр.). Нибур, основатель самой строгой и вполне независимой школы исторического исследования, говорит: „на человека, который не признает жизни Иисуса Христа со всеми ее чудесами за истинно и действительно исторические, я гляжу как на отщепенца от христианства" (Ibid. 40 стр.). И в самом деле, как скоро ум удаляется от коренных истин, исторически данных в учении Христа Господа и принимаемых всей церковью, является критика веры, а не следование ей. И так как вопрос о христианстве решается в рационалистическом духе, то мысль естественно выходит на другую дорогу: ей приходится или естественными средствами объяснять необыкновенные и чудесные явления, какие окружают собою дело искупления, или религию Христа, или отрицать их, „как лишние", что и делает Толстой в своем „Новом Евангелии". Таким образом возникает пропасть между личным и общехристианским историческим пониманием учения Иисуса Христа. Но в таком случае, зачем Толстой, по-видимому, пользуется текстами, взятыми из Евангелия, для доказательства истинности своего религиозного учения? „Ибо, спрашивает знаменитый карфагенский пресвитер Тертуллиан, возможно ли, чтобы вера, держащаяся другого правила (нормы), заимствовала вспоможение для своих доказательств от той веры, на которую нападает? Какое дело до Моисея тому, кто отвергает Бога Моисеева? Если существует иной бог, то и вещи его должны быть иными" (de praescr. haer. с. 17).

Гр. Толстой принадлежит к числу тех премудрых и разумных, от которых сокрыты тайны царствия Божия (Мат. 11, 25), которые, пожалуй, хотят иметь Христа, но не того, который является пред нами в Евангелии, окруженный сиянием сверхъестественного. Для его науки такое представление Христа даже кажется простым мифом и вымыслом, из которого действительный Христос в своем истинном виде должен быть выделен при помощи критики, или „очищения" (по выражению Толстого), именно как несомненно высоко-одаренный человек, религиозный идеал, и если и не безусловный, то все-таки относительно высший идеал, какой только мы знаем. Такое мнение о Христе ясно высказывается Толстым в предисловии к „Новому Евангелию". Очевидно, что такой образ Христа легко согласуется с рационалистическим учением. Но такой Христос может ли быть провозглашен в качестве Спасителя мира? Христос, образ которого впервые должен быть открыт „критикой очищения", не может быть предметом ни веры, ни безусловной преданности и любви. Если Христос не Бог, каким изображается он в Евангелии, то „в таком случае, спрашивает знаменитый датский моралист, епископ Мартензен, как можно говорить о вере в Его личность, пока самая эта личность предносится нам в мифологическом или сказочном одеянии, как дело суеверия, и мы смотрим на нее с сомнением и отрицанием, ожидая, пока остроумие критиков-богословов освободит так называемого действительного, исторического Христа от всех этих покровов? Как может быть какая-либо вера во Христа, если исторический Христос может быть ожидаем только как результат критических исследований? Исторический Христос или никогда не будет открыт, или он должен быть дан нам с самого начала" (Христ. учение о нравствен. Т. II, 763—764 стр.).

(окончание следует)

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
СообщениеДобавлено: Пт Янв 28, 2011 5:48 pm Ответить с цитатой
antikob
Зарегистрирован: 16.03.2009
Сообщения: 835




Если Христос не Бог, а гений, как богохульно учит Толстой, то такая проповедь христианства пустые слова, такая вера тщетна; ибо основана на подлоге и заблуждении; или, лучше сказать, это отступничество от веры, основанное на очевидных предубеждениях. Исход его известен: „где труп, там соберутся и орлы" (Лук. 17, 37). Мы знаем, откуда идет этот голос неверия в божественное достоинство Христа, Господа нашего. Толстой не первый выдумал это воззрение на авторитет христианской религии. Оно началось не у нас, хотя, к несчастью, эхо его отдается и среди нас...

Теперь спрашивается: что же, по воззрению Толстого и его комментаторов, должно служить высшим правилом, или принципом научного исследования оснований христианской религии, или „веры" (как теперь принято говорить по терминологии Толстого)? „Здравый смысл и совесть", или „истинная серьезность в делах ума и совести", как говорит г. Страхов, разъясняющий нам эти недостаточно определенные термины философии религии Толстого.

Когда Толстой говорит нам „о совести и здравом разуме", как о верховных критериях религиозного познания, это нисколько не является для нас неожиданностью. Все это понятно в устах человека, который взамен объективного, всеобщего и исторически-достоверного начала христианской веры с ее строго научными выводами указывает вере такое широкое применение интуитивных приемов, что систематическое построение истин веры у него почти совсем переходит в художественное творчество, измышляющее странные образы и представления о религии Иисуса Христа. Рассуждения Толстого об этих критериях вполне соответствуют их относительному значению в общей совокупности его идей. Но со своей стороны мы спросим: это ли те, освидетельствованные историей, прочные опоры, на которых покоится великое здание нашего исторического христианства? Можем ли мы остановиться на этих общих положениях, какие рекомендуются нам? Можно ли с помощью одних этих начал вести научное построение религиозной веры? Ответом на эти вопросы может служить общехристианское учение об отношении разума и совести к вере и их значении в данном случае.

Итак, в каком отношении разум, или „здравый смысл". должен стоять к религиозной вере?

Задача научной деятельности разума в исследовании и определении веры должна состоять не в том, чтобы заботиться о расширении или ограничении области ее, а в том, чтобы средствами и пособиями науки способствовать ограждению и утверждению того именно круга ее истин, который в основных своих чертах был первоначально обозначен, и в этом неизменном виде сохраняет свои границы в божественном откровении. По отношению к истинам веры познавательная деятельность разума должна состоять не в том, чтобы беречь их только по имени или по наружности, предоставляя в тоже время себе право полной свободы видоизменять их внутреннее существо (что мы видим у Толстого), а наоборот „в том, чтобы, сохраняя неизменной и неприкосновенной их сущность, заботиться только о приискании и выработке при помощи научных пособий более полных, определенных и соответственных с требованиями современного образования внешних форм, в которые бы облекшись, эта сущность могла явиться более живой и действенной силой, могущей ближе касаться сознания каждого и глубже в нем пускать свои плодотворные корни" (Сильвестр, Опыт Прав. Догм. Бог., Т. 1, 40—41). Ап. Павел, строго отличая и разграничивая истинную христианскую мудрость от мудрости стихийной, не по Христу (Кол. 2, 8), устанавливает должное отношение разума к вере чрез надлежащее повиновение (Рим. 1, 5; 14, 25; 2 Кор. 10, 5). Св. Иустин философ-мученик, употребляя философские доказательства в подтверждение той или другой религиозной истины веры, строго сохраняет внутреннюю неизменность существа каждой истины, и остается всегда верным духу исторической общехристианской веры. Так поступают Афинагор, Татиан и Феофил, ученые апологеты христианства. Так же поступают и все свв. отцы и учители церкви. Они учат, что истина веры дается готовой самим Богом, — разум ни виновник и ни судья ее, а потому он совершенно не вправе восставать против нее, или препятствовать в каком-либо отношении ее принятию верой в целостном и неизменном виде. Его дело — только возводить на степень знания или облекать его формой готовую истину, всецело принятую непосредственно верою. „Нужно веровать, говорит Кирилл Александрийский, и разуметь. Если истины божественные принимаются верою, то отсюда не следует, что нужно совершенно отказаться от их исследования, а скорее нужно стараться о том, чтобы подняться хотя до того не вполне ясного их разумения, которое, по слову Апостола, имеет вид зеркального отображения и гадания. Хорошо, поэтому, делают, когда утверждают, что не прежде нужно познать, а после веровать, но помещая прежде веру, познание ставят на месте втором. Потому что знание следует за верой, а не предшествует ей, по сказанному: аще не уверите, ниже имате разумети (Ис. 7, 9). Простая и не пытливая вера таким образом составляет собою как бы основание, на котором уже после созидается познание, мало-по-малу приводящее нас в меру возраста Христова и так же в мужа совершенного и духовного" (там же, 103—104 стр.). Ту же мысль об отношении разума к вере блаж. Августин выражает так: „веруем, чтобы познать, a не познаем, чтобы уверовать" (там же). Таким образом, по учению христианской церкви, вера своим происхождением и содержанием совершенно не зависит от разума, так как она предшествует ему своим возникновением. Вера не была бы верой, если бы ей предшествовал разум, или, что то же, если бы ею принимались истины христианские потому только, что разум одобрил их, убедясь в их непреложности; вера, напротив, потому и есть вера. что принимает истины не вследствие их ясности и очевидности для разума, а в силу другого основания, именно в силу доверия божественному авторитету откровения, и потому, не колеблясь, принимает и такого рода истины, которые стоят выше разума (там же). Вера имеет свою независимую и неприкосновенную область истин: она имеет свою особую опору или почву в божественном откровении, сохраняемом в религиозном сознании всей церкви. Отсюда ясно, что разум в отношении к вере должен становиться и развиваться на этой уже готовой почве и не вправе заменять ее другой какою-либо новой точкой опоры, что делает Толстой и подобные ему в своих религиозно-философических сочинениях. Так как вера обладает готовым содержанием божественной истины, то разум должен принять и принять всецело и неизменно, как готовые уже и данные, истины христианской веры и не вправе видоизменять, или заменять их какими-либо другими, новыми истинами. Дело, следовательно, разума в отношении к вере не властительское и творческое (как напрасно думают некоторые современные „философы и богословы"), а устроительное или художническое. Оно состоит в том только. чтобы согласно с духом и требованиями веры созидать здание христианского учения на готовом основании и из готовых, так сказать, камней, только устанавливать их, применя друг к другу, по требованиям известного времени и обстоятельств. Вообще, его дело состоит только в том, чтобы истины, принятые непосредственно верой, возвести на степень посредствуемого разумом знания или дать им форму разумного, научного знания (Ср. у Сильвестра, стр. 105—106). Сообразно с таким значением разума в отношении к вере нужно понимать и выражение блаж. Августина: „люби ум", обозначающее истинный дух христианской веры. Ибо, Евангельская истина, как божественная и безусловная истина, не только принесла с собой успокоение и отраду для сердца человеческого, но она должна была внести новую жизнь и новую крепость во всю душу человеческую, следовательно и в господствующую и и правящую в ней силу мысли.

Поставить вопрос, определить его в точных словах, показать элементы ответа — это все, что может сделать изучение и исследование разума в предмете, который нас занимает. „Наука, говорит Э. Навиль, может решать возражения, которые сама же она возбудила в уме; но она не может произвести веры. Глубочайшие основания веры находятся не в области чистой мысли; их твердость зависит не от обширности наших познаний. Порадуемся же этому. Ежели бы надлежало быть ученым, чтобы идти на встречу своему Богу, то, в виду такого неравенства, что значили бы все другие неравенства человеческого существования? Умственный труд может рассеять предубеждения, враждебные религиозной истине, приготовить пути к Евангелию, утвердить признаки его достоверности; но в образовании собственно верования, которое становится основанием жизни, входит элемент другого порядка. Почему верующие верят? Спросите их об этом. Они вам скажут, что их вера зародилась от встречи их с обетованиями, благодатью, светом, принесенными Иисусом Христом". (Вечная Жизнь, 113 стр.). Правда, у одних эта вера развивается мало-по-малу, у других она мгновенно обнимает душу; но у всех она есть произведение жизни, жизни души в самом полном смысле этого слова, жизни в ее таинственных благодатных отношениях с Богом, чего, конечно, не может понять Толстой и ему подобные мыслители, отрицающие бытие личного и живого Бога и Христа...

Один из существенных законов нравственного и духовного христианского порядка состоит в том, что во всей его области один разум сам по себе ничего не изъясняет полным образом. Вот почему Августин Тьерри, один из вождей исторической науки новейшего времени, в одном из своих писем, писанных во время самой громкой его литературной славы, касаясь религиозного вопроса, говорит о христианской вере, как о пристани, которой он ищет, „пристани, куда рассудок не приводит" (см. у Навиля, ibid. 102— 103 стр.). Вот почему совершенно правдивыми представляются следующие слова замечательного хирурга и добросовестного мыслителя Ник. Ив. Пирогова: „я убедился на себе, что не отличая истину, добываемую путем анализа и расследования от другой, доставляемой нам верой, нельзя быть настоящим верующим".

Тоже в сущности нужно сказать и о совести, как критерии религиозной веры. Совесть есть сознание нравственного закона. Как такая, она есть основная форма личного сознания и нравственной жизни. В этом именно состоит ее важное значение в области нравственной жизни. Она прирождена каждому человеку и обнаруживается в каждом человеке, не лишенном употребления здравого рассудка. В этом смысле она издревле называется голосом Божиим в душе человека, и в одной из книг ветхозаветного писания она представляется „оком Божиим, положенным на сердцах людей" (Сирах. 17, 7). Но этому метафорическому названию нельзя, конечно, придавать такого смысла, как будто совесть в человеке есть нечто всегда чистое и непогрешимое, как чисто око Всевидящего и непогрешимо слово Всеправедного. При настоящем греховном состоянии совесть может иногда колебаться и даже погрешать. Вот почему свящ. писание говорит о „сожжености совести" (1 Тим. 4, 2), о ее „нерадении" (Причт. 18, 3), a церковная молитва упоминает о „лукавстве совести" (мол. свящ. на херув. песни). Исторический опыт вполне подтверждает это. Не во имя ли своей совести язычники восставали с бешенством и злобой на религию Христа? He во имя ли религиозной совести раввины и софисты, жрецы и императоры подавали друг другу руки для низложения христианства и кровавых гонений на него? He религиозная ли совесть учредила торжественные мистерии Изиды в Египте, богослужение Мифтре с его мучительными посвящениями и блестящей обстановкой, оргистическое служение Цибеле с его жестокими истязаниями и бесстыдным обиходом? He во имя ли совести появилась бешеная секта донатистов с ее сумашедшей свитой (cicumcelliones) и другие религиозные секты? Не религиозная ли совесть внушила мысль об инквизиции, истребившей множество невинных жертв? Наконец, не во имя ли той же совести у Толстого христианская религия незаметным образом из исторического света перешла в мрачную область фантастических представлений? Не совесть ли побудила его взяться на старости лет за соху и черную работу? Во всякое время найдутся люди, которые во имя совести своей готовы говорить, как Орманд Мольера: „все дураки, кроме нас и наших друзей". Но Спаситель говорит: „всякое древо познается no плоду своему; потому что не собирают смокв c терновника, и не снимают винограда с кустарника" (Лук. 6, 44).

Правда, на том основании, что совесть наша нечиста, мы не должны и не можем вовсе отказаться от деятельности своей совести. Напротив, как скоро мы сознаем в себе этот недостаток, должны заботиться об искоренении его. Ибо нравственная чистота совести есть одно из главнейших и необходимых условий, при которых мы усердно можем искать руководства и помощи в общехристианской вере во Христа (Мф. 5, 8), и только в таком смысле указания ее могут быть нам полезны и благотворны. И так как в настоящем поврежденном состоянии иногда, как говорит свящ. писание, совесть оскверняет (Тит. 1, 15), то она, как внутреннее чувствование или сознание, должна образовываться и развиваться по духу веры, не из собственных понятий каждого человека столь многоразличных, но из понятий, какие внушает нам божественное откровение. Такая только совесть есть истинная; такую только совесть св. Григорий Богослов называет „домашним и неложным судилищем (ч. 2, стр. 52), от которого невозможно избежать, и на которое одно взирая, можно идти прямым путем" (ч. 3 стр. 209).

Вера в ее начале есть весьма часто слабый свет, который идет из глубины чистой совести. Такое чувство сердца есть, по выражению проф. Э. Навиля, „бледный свет утреннего рассвета" (Вечная Жизнь, 116 стр.), который, занявшись в правой совести и направляясь доброй волей, идет постепенно, возрастая до полноты полуденного света. Но этот путь совершается при условии, указанном Христом, Господом нашим, и дознанном историческим опытом христианства. Это условие представляет собою религиозное сознание всей христианской церкви. Чистая совесть, поэтому, должна глубже и глубже проникаться религиозным сознанием и духом истинной веры, должна непрерывно обращаться к их руководственному влиянию и в таком направлении производить научные работы, т.е. стремиться в своих научных трудах, насколько возможно, воспроизвести или отпечатлеть это сознание и этот дух истинной веры. Только в таком случае может быть успешно и правильно достигнута задача познания оснований христианской веры. Только при обращении к религиозному сознанию вселенской церкви мы можем подтвердить всю правду свидетельства слепорожденного: „я был слеп, а теперь вижу" (Ин. 9, 25). Вот почему указание на авторитет вселенской церкви, как хранительницы религиозной истины, не может быть названо в данном случае „общим положением, на котором нельзя остановиться", как неправильно думают комментаторы гр. Толстого.

В заключение настоящей заметки скажем несколько слов об образцовой научной серьезности, с которой гр. Толстой ведет пропаганду своего религиозного учения и в отношении к которой он представляет для нас „великий и поучительный пример".

„Истина, говорит Э. Навиль, не дозволяет себе не только приводить факта ложного, но и видоизменять истинный факт произвольным толкованием, — она не позволяет не только навязать своему противнику слова измышленные, предполагаемые, но и брать его собственные слова вне связи с тем, что им предшествует и последует и объясняет их, — истина не только избегает умышленной лжи, но и употребляет все благоразумие, чтобы избежать даже неумышленной ошибки.— Любовь состоит не в том, чтобы выражаться какими-то подслащенными фразами, но она искренно уважает своего противника, не позволяя себе понапрасну заподозривать его намерений; и, когда в борьбе ее саму язвят какой-либо ядовитой стрелой, она никогда не позволит себе поднять и бросить эту стрелу в своего противника" (Вечн. Жизнь, 160 стр.). Таковы требования, предъявляемые христианскому рассуждению об истинах веры уже тем одним, что оно — христианское. To рассуждение гнусно, которое, под предлогом защиты небесных вещей, дает простор произвольному течению дурных мыслей и страстей.

Как же после этого нам смотреть на все то, что Толстой говорит в своих религиозно-философических сочинениях о христианской вере и церкви? Здесь он подымает кощунственную руку на историческое Евангелие Христа и осыпает наглыми обвинениями христиан, исповедующих его. Он говорит, что Евангелия во всей их полноте не священные книги, и что признание их такими есть „великое заблуждение". По нему, проповедь Иисуса Христа записана „некоторыми отдельными лицами, которые совсем не знали Его лично"; в этом обстоятельстве заключается и причина извращения учения Христа, которое в первый раз „восстановлено им". Он же утверждает, что „Евангелия в продолжении веков подвергались исправлениям и дополнениям". „Рассказы о чудесных событиях в жизни Иисуса (Христа) и ссылки на ветхозаветные пророчества о Нем, содержащиеся в Евангелиях", он считает „лишними, как не относящиеся до учения Иисуса". Евангелия, по нему, „не исторические памятники религиозной литературы". Он же утверждает, что церковь словам Господа нашего Иисуса Христа „приписывает одинаковый авторитет со словами... соборных постановлений и писаний отцов церкви". Он говорит, что церковь „всякое исповедание веры считает откровением Св. Духа", и что „учение церкви относится к истинному учению Иисуса (Христа) точно так же, как коран к Евангелию". Он же с непостижимой дерзостью осмеливается богохульствовать, называя Господа нашего Иисуса Христа „гениальным человеком..." Этого достаточно, чтобы знать истинный характер Толстовской проповеди. Это ли проявления „истинной серьезности в делах ума и совести", о которой так громко говорят и которой приглашают нас следовать, по примеру Толстого? Мы только спросим здесь: разве научно отождествлять свои личные воззрения с наукой, и направление своей собственной мысли и совести считать общим религиозным стремлением?..

Евангельская, общехристианская вера не ряд заблуждений и сказок, как думает гр. Толстой, но действительная история, основанная на строго рациональной необходимости. И это должна признать и признает всякая непредвзятая логическая и критическая мысль. И если Толстой приходит к противоположным выводам, то только потому, что сжился с такими религиозно-философическими представлениями. Но это уже область психиатрии...

Каким же образом, после всего этого, мы должны относиться к учению гр. Толстого, т.е. положительным ли образом, как говорят нам некоторые мыслители, или отрицательно? На этот вопрос ответим так, как в свое время отвечал знаменитый карфагенский пресвитер Тертуллиан еретикам, разрушавшим целость и единство религиозного сознания в церковной жизни: „чему научиться от тех, которые не умеют ничего иного делать, как разрушать? Какого света ожидать там, где все тьма"?

Но, благодарение Богу, хотя истина христианской веры шла, по словам поэта Ламартина, „чрез волны обманов и лицемерия, чрез облегающую ее мглу, чрез наши нечистые уста", но она „остается еще Божественною" (у Навиля, стр. 109). Враг может поносить, безумец злословить достопоклоняемое имя Господа нашего Иисуса Христа; но это имя всегда будет прославляемо всеми, потому что „Его хвалит преславный апостольский лик, Его славят пресветлое мученическое воинство, Его по всей вселенной исповедует святая церковь!"

Законоучитель Харьковской 3 Гимназии,
Священник Иоанн Филевский.

_________________
http://antikob.livejournal.com
http://antikob.narod.ru
http://antikob.rutube.ru/
Посмотреть профиль Найти все сообщения пользователя antikob Отправить личное сообщение
Против Льва Толстого
Список форумов Против КОБ ("Концепции Общественной Безопасности") » Статьи
Вы не можете начинать темы
Вы не можете отвечать на сообщения
Вы не можете редактировать свои сообщения
Вы не можете удалять свои сообщения
Вы не можете голосовать в опросах
Часовой пояс: GMT + 3  
Страница 1 из 1  

  
  
 Начать новую тему  Ответить на тему  


Powered by phpBB © 2001-2004 phpBB Group
phpBB Style by Vjacheslav Trushkin
Вы можете бесплатно создать форум на MyBB2.ru, RSS